Нет, эта страна из другого мира, и люди ее плохо слышат звон монет, и потому не быть им на земле рядом. Вся суть этих двух стран есть отрицание друг друга, и поэтому нет для Обадии сейчас врага опасней и заклятей, чем эта Русь.

Все, что угодно, сделает посол, ни перед чем не остановится, чтобы хоть одним врагом у Руси стало больше. Пятки будет лизать этому варварскому князю печенегов, лишь бы тот снова повел своих воинов на Русь, прошелся кровавым набегом по русским селам, захватил бы тысячи пленных, и тогда бы снова загорелась в степи Большая война. Полилась бы тогда кровушка русская, а к хазарам – денежки от торговли рабами. Но это придумать-то все просто, а вот снова заставить печенегов воевать – ой как непросто; уж больно Русь стала сильна, побаиваются ее степняки. И все же нет вещей невозможных для хитрого ума, и тот, кто владеет словом в совершенстве, способен сотворить такое, что не под силу даже многим воинам. Ведь недаром в Писании сказано, что «в начале было слово».

Вот и сейчас Обадия трясется в притворном ужасе перед Куелей и падает ниц перед ним, потому что знает, как любит восточный человек унижение в других. В этом он возвеличивается и, презирая униженных им людей, в душе благодарен им за неизъяснимое наслаждение торжества своего над другими. И унизив других, он пребывает в совершенном восторге и наивно думает, что встал над ними всеми и возвысился, как царь над рабами, и при этом совершенно не замечает, что сам стал таким же рабом, рабом их раболепства и унижения, ибо жизнь свою уже не мыслит иначе. В этом же есть и суть восточного богатства, ибо бедный всегда унижен перед богатым, и потому алчность – всего лишь желание возвыситься над другими, и не будь бедных, или будь они хотя бы горды – и не было бы для восточного человека смысла в богатстве.

Все это прекрасно знает Обадия и, ползая униженно перед Куелей, шепчет и шепчет ему в притворном страхе про серебро в русском караване и про то, как это богатство поможет ему, Куеле, возвыситься над другими князьями кангар. Ах, какая сладкая песня! Как от этих слов непроизвольно, повинуясь инстинкту, трепещет все существо наивного Куели под застывшей маской непроницаемого лица кочевника.

– Значит, русский караван с серебром? – переспрашивает Куеля, наконец-то небрежным движением кидая свою саблю в ножны.

Он достаточно насладился унижением посла, а смерть этого хазарина ему совсем не нужна. Зачем убивать этого трусливого человека, если так весело потешаться над его ужасом и полной беспомощностью. Куеле кажется, что он смял и растоптал хазарина, и тот покорился его власти, власти его оружия, которое он, князь кангар, получил от своих великих предков.

«Теперь это ничтожество в моей власти, – думает он надменно, и презрительная улыбка сползает с его губ. – Я напугал его, я заставил его раскрыть свои секреты и теперь надо только суметь ловко воспользоваться раскрытой тайной. Теперь это уже не простой грабеж каравана с пшеницей, а дерзкий захват русского серебра». И это достойно его оружия, давно стосковавшегося по войне. Здесь он покажет и свой ум, разгадав русскую хитрость, и силу, сумев захватить караван, и храбрость, не побоявшись поссориться с русскими. Это именно то, чего ему недоставало многие годы, то, что прославит его, Куелю, на всю степь и не только прославит, но и даст ему новых воинов, ибо туда, где есть серебро, всегда стекаются дикие воины степей, давно потерявшие свой род, но готовые за плату служить любому. Они умножат силу его войска, и он подчинит себе других князей. Он будет один править всеми кангарами!

Мечты вихрем пронеслись в голове печенежского князя, и он глянул на посла уже другими глазами. Еще где-то в глубине сознания стучался из мира теней далекий голос его умершего отца, предупреждавший Куелю быть осторожней и не верить хазарам, но князь его уже не слышал; перед его мысленным взором всплывали картины его будущего торжества и величия. «В конце концов, – подумал он, – зажатые между Русью и хазарами кангары все равно рано или поздно должны будут начать войну либо с теми, либо с другими. И главное тогда будет – правильно выбрать себе первого врага, чтобы враг твоего врага помог тебе победить». Эта мысль пришла ему вдруг, сейчас, и он обрадовался ей, как дорогому гостю.

«Да, да, война неизбежна, – эти слова он мысленно повторил самому себе несколько раз, словно уговаривая себя или кого-то еще, продолжавшего внутри него упорно спорить с его собственными думами. – Надо только правильно ее начать».

Правильно начать! Куеля посмотрел на посла, опасливо сидевшего на новой подушке, поданной расторопными слугами. Изрубленная уже исчезла, как ненужное свидетельство бушевавшего гнева. Да, пожалуй, хазар Куеля не боялся; они были почти такие же, как и все степняки, только было среди них много иудеев, которые правили ими и владели всем безраздельно, а так – большей частью простые кочевники, как и все народы Великой Азиатской степи. А вот русов печенежский князь не понимал и опасался. Знал их слабые стороны, но все равно побаивался. Надо было воевать с русами. Оставалось выяснить, помогут ли ему хазары в этой войне.

– Нет, я не стану войну начинать, – неожиданно задумчиво произнес вслух Куеля, и взгляд его, рассеянно очертив полукруг по стенам юрты, провалился куда-то за спину посла. – Русы жестоко отомстят за свой караван и сожгут наши кочевья. За твое серебро, хазарин, придется заплатить слишком много крови. Или ты забыл, как отплатил князь русов Святослав вашему каганбеку за его коварство? [24] А ведь сколько лет прошло! Ведь можно было бы и позабыть все, но эти русы, я так полагаю, все это время только и думали, как отомстят хазарам за своих убитых родичей.

Куеля вдруг радостно рассмеялся, словно это он сам отомстил хазарам. Им, кангарам, тоже было, за что мстить хазарам, но только случай пока не представился. Оставалось лишь радоваться чужой мести своему врагу.

Лицо посла потемнело, и глаза стали похожими на две черные бусины, тускло блестящие потаенной ненавистью. Искусно спрятаны истинные чувства хазарина, но ненависть столь сильна, что никакое притворство не способно ее спрятать. Куеля наклоняется к послу и с интересом смотрит в лицо хазарского посланца.