– За что, за что, – улыбнувшись тихонько, передразнил его Верен. – За веру твою и поддержку. Вот за что!

Он тряхнул своей рыжеватой головой и крикнул вслед своему товарищу уже окрепшим и уверенным голосом:

– Ставь караван у переправы и телеги в круг.

– Лады! – донеслось вместе с топотом копыт и грохотом тележных колес.

Солнце уже наполовину легло за покатые спины пологих холмов, когда Ольстин, покрикивая на возниц, стал разворачивать телеги в круг почти у самого брода. Верен все еще оставался на прежнем месте, словно надеялся, что берегиня снова подаст ему какой-нибудь знак. А может, он чувствовал, что внизу его ждет неприятный разговор с другими купцами и нагловатыми слугами боярышни, а потому не спешил туда, лишний раз проверяя свои слова и мысли. Однако дальше оставаться в стороне от дел было уже невозможно. Верен вздохнул и пустил своего застоявшегося жеребца бодрой рысью прямо к броду, откуда уже доносились недовольные крики и невозмутимый голос Ольстина:

– А я говорю, что старшой велел здесь ставить.

– А как же торг, торговать-то как будем?!

– Говорят же тебе: старшой велел здесь!

Верен был уже совсем рядом с караваном, когда навстречу ему вылетел все тот же губастый отрок, что недавно подъезжал к нему на холм.

– Старшой, а старшой! – начал он издалека кричать, щелкая в воздухе плетью. – Ты что ж это такое делаешь?!

– Если тебе не нравится мой караван, ты можешь ступать куда угодно, – оборвал его Верен.

– Ты что ж это, гонишь нас из каравана? – снова развязно заорал Губастый. – Тебе князь доверил боярышню, а ты нас, как холопов, в степь гонишь.

Верен подъехал к верзиле вплотную и, схватив его богатырской рукой за плечо, надавил железным пальцем на болевую точку. Отрок побледнел, как полотно, но не вскрикнул, а старшой с перекошенным от злобы лицом прошептал ему, в самое ухо:

– Если ты, поганец, еще будешь мне здесь орать и народ баламутить, я тебя ночью придушу, как цыпленка. Так и знай.

Губастый вырвал плечо и, злобно сверкнув глазами, огрызнулся:

– Что ты лапаешь, че я тебе – баба, что ли? А ночью ты бы сам лучше поостерегся, а то и на ножичек можно наскочить. Ненароком.

Однако в голосе Губастого чувствовалась едва различимая нотка испуга, и Верен без ошибки различил ее и понял, что охота кричать у наглеца все-таки пропала, а его намеки на ножичек всего лишь бравада, чтобы отступить, не потеряв лица. Старшой посмотрел на него равнодушно, словно на пустое место, и поскакал дальше, бросив на ходу небрежно:

– Но, но, не балуй!

Сейчас его больше волновало то, что этот Губастый не один такой в караване и что своенравным сынкам гридей, служившим отроками при боярышне, он не сможет запретить поступать, как им вздумается. А вздуматься им могло все, что угодно, и даже визит к печенежскому князю. Как их отговорить, как удержать в этот вечер в караване, Верен не знал. Надо было еще все обставить так, чтобы печенеги ничего не заподозрили, не заметили никаких приготовлений к обороне. Если они действительно нападут, то для них должно быть полной неожиданностью готовность русских к бою, и только тогда у купеческого каравана будет шанс отбиться от печенегов. Но если вдруг кочевники почувствуют что-то неладное, то они просто пошлют вдвое, втрое больше воинов, а в печенежском стане их несколько сотен, и тогда спасти русских может только чудо. С другой стороны, Верен знал случаи, когда предчувствия обманывали даже старых и многоопытных купцов, и тогда его нелепые приготовления к ночному бою будут просмеяны на всех торгах, благодаря таким вот губастым отрокам, да и торговля может не заладиться.

А если вдруг отроки с боярышней и впрямь отправятся к печенежскому князю в гости, а там их всех порубят? Что потом русский князь сделает с ним, как он в глаза посмотрит людям? Ведь скажут же, что не уберег, и совершенно правы будут. Ведь на то и старшой, чтобы думать за всех, даже за тех, кто решительно не хочет думать вовсе.

Вот при таких мыслях Верен подъехал к толпе купцов, которые, окружив Ольстина плотным кольцом, терзали помощника старшого бесконечными расспросами.

– Стан-то печенежский – вот он рядом, рукой подать! – кричал один. – Какого лешего мы за бродом встали, кто к нам сюда пойдет торговать?!

– Нет, ты мне скажи, что мы здесь в низине у этого болота застряли? – не унимался другой. – Комаров, что ли, кормить? Умные-то люди вон где, на холме, – он указал рукой на печенежский стан, – где ветерок и свежий воздух.

– А вот и старшой, – обрадовался Ольстин. – Сейчас он вам все расскажет.

Верен быстро соскочил с седла, так что, когда последний человек повернулся к нему лицом, он уже крепко стоял на земле, чуть расставив в стороны жилистые ноги и, упершись одной рукой в бок, решительно и твердо смотрел прямо перед собой.

– Вот что, братья-купцы, – начал он таинственным голосом. – Откроюсь вам, все расскажу, как есть. Только слово ваше крепкое дайте – сохранить в тайне то, что сейчас услышите.

Купцы поклялись, и Верен рассказал им про свое предчувствие и видение. На его удивление, никто не пошутил, не засмеялся, и только кто-то неуверенно спросил:

– Неужто так прямо и видел, что нас там всех порубят?

– Видел, братья мои, видел, – Верен положил руку на сердце. – Только вот, что это было: сон ли, явь ли, или морок помутил мой ум? Вам решать: верить этому или нет.