– Обалдеть, - вырвалось у Людмилы.

– Да что там такое?
– с любопытством спросил Игорь.

– Койка в полкомнаты, как у Маркизы Ангелов, - превозмогая удивление, ответила женщина.
– Да тут можно фильмы снимать...

– У всех свои заморочки, - с неожиданным пониманием хмыкнул Игорь.

Горская спрятала камеру напротив алькова, а жучок осторожно пристроила за обратную сторону изголовья. И только после этого ей подвернулись подходящие прилагательные для описания обстановки. Все было слишком сладострастным, медово-эротическим, будто созданным единственно для любовных игрищ, начиная от массивного деревянного стола на двух ногах в кухне, мохнатого персидского ковра в гостиной и кончая этим вызывающе громадным ложем.

– Э, мы что, будем снимать здесь порно?
– с сарказмом спросил Игорь, а Воробышев на заднем плане захихикал.

– Это будет строго конфиденциально, - деловито заявила Люда, настраивая камеру.
– Мы здесь все делаем настолько незаконно, что, я полагаю, вправе ставить камеры где угодно. В конце концов, не хочешь — никто не заставляет смотреть! Или ты полагаешь, Снегирев принимает посетителей на кухне за стаканчиком яблочного сока с домашними пирожками?

– Вы бы поторопились, - укорил Воробышев, став ненадолго чуть громче — придвинулся к Игорю.
– Может быть, у него есть, кому готовить домашние пирожки? А у этого «кого-то» наверняка есть ключ.

– Все, я выхожу уже, - Люде не терпелось покинуть квартиру. Жить в таком откровенно «постельном» доме ей не хотелось, но вот пару ночей с Сергеем в подобном алькове она бы провела. Обстановка путала ей мысли, сбивала с рабочего лада. Она надела туфли и осторожно, предварительно осмотрев в «глазок» лестничную площадку, вышла.

– Что ж, остается только ждать, - сказала она, садясь в машину, где нетерпеливо ерзали двое коллег.
– Он так увяз в этой истории, что рано или поздно должен что-то сказать об этом. В конце концов, мы хоть можем услышать разговор полностью, если вдруг он решит позвонить Варламовой из дому.

– Не самые радужные перспективы, - уныло бросил Игорь, предвкушая километры просмотренных видео.

– Возможно, - вздохнула Людмила, которая тоже невольно подумала, что давно уже они с Сергеем не были так близки, как раньше, что работа сжирала их время, что чужие, рабочие мысли выбивали из голов образы любимых.
– Но он теперь подозреваемый номер один, если только не считать, как ты уже сказал, она скосила глаз на парня, - что жена и внучка в сговоре против дедули.

Прошла неделя, но им не удалось узнать ничего нового. Игорь переключился на другие дела с Корсаком, Марина активно занималась сбором данных по новому проекту, который им поручили, и только Люда, придя утром в офис, скрепя сердце просматривала часы записей, сделанные как на квартире Снегирева, так и на квартире Варламовой.

Татьяна Ивановна часто уходила из дому с утра. Со слов Елены, Люда знала, что художница посещает любимую Третьяковку и Крымскую набережную — это было единственное удовольствие, которое скрашивало ее жизнь теперь. Однажды Люда решила это проверить лично и была разочарована — немолодая женщина действительно долго прохаживалась по улице, рассматривая картины, заводя беседы или же сидела в парке художественной академии с книжкой. Ближе к обеду она ежедневно уезжала навестить Лешу, и либо оставалась на своей старой квартире, либо возвращалась, чтобы провести вечер с Еленой. Люда с удовольствием слушала их неторопливые беседы, рассказы Татьяны Ивановны о своем прошлом, о том, какой была жизнь еще несколько десятков лет назад, о давно минувших эпохах. Почти всегда беседы сводились к какой-то философской проблематике, религии, социальным проблемам. Несколько раз, робко и стыдливо, Елена заговаривала о Леше. Обе они говорили о нем только теплые и нежные слова, но беседа или сразу осекалась, или не касалась будущего — они обе знали, что благополучное лечение, ради которого мальчика еще семилетним привезли из далекой провинции в столицу, возможно только при деньгах и связях Варламова. В печальные и тоскливые дни, когда они обе ездили в больницу к Степану, состояние которого было стабильно тяжелым, но, как уверяли врачи, все же не безнадежным, беседы касались событий скорбных и мрачных. Говорили о несправедливости, горе и боли, о старике, который лежал одноким где-то в чистой палате, облепленный трубками, где-то на границе между мирами. Людмиле две эти разные женщины нравились, она с теплотой слушала их разговоры, испытывая некую неловкость, но в то же время получая несказанное удовольствие.

Она была уверена, что Елене ничего не известно о жучке и камерах, расставленных в доме Варламовой. Но недельное наблюдение ничего не дало. Из своего опыта она знала, что, будь они обе в сговоре, они не вели бы себя так естественно и непринужденно, и уже бы выдали себя скованным поведением (если догадывались о слежке) или случайной фразой. Соучастницы, тем более, две эмоциональные женщины, склонные к философским рассуждениям, рано или поздно вернулись бы к обсуждению случившегося. Разумеется, были вечера, когда они наверняка встречались все втроем на старой квартире Варламовой, где жил Леша. Но Люда чувствовала, что ставить прослушку туда было бессмысленно — исключено, что парень что-то знает или состоит в возможном сговоре. Вероятнее всего завести разговор тогда, когда обе они оставались бы вдвоем. Но ничего, что указывало бы на их виновность, не происходило. Более того, своими горячими, проникновенными словами о любимом муже и деде они лишь обеляли себя. Люди, которые так любят и переживают, не могут быть виновны. Людмила уже решила, что в ближайшее время, когда женщины отправятся в больницу, она снимет с квартиры камеры и жучки.

Времени, когда наблюдался Снегирев, было намного меньше. Он работал до девяти часов в будни, поэтому обычно появлялся дома не раньше одиннадцати. Несколько раз он возвращался и позднее, видимо, проводя время в клубе или ночном заведении. Однажды вместе с ним пришли несколько друзей, но, выслушивая их пустые разговоры о футболе, попойках, женщинах и работе (они не были коллегами, поскольку упоминались различные специальности и не пересекающиеся дела), глупые анекдоты и скабрезные шутки, Людмила едва не уснула.

Дважды приходила женщина, и в эти вечера слов было сказано еще меньше. Людмила уже готова была убедить себя, что все, до чего она догадалась — лишь плод ее воображения, что человек, входивший в дом Варламова, лишь был на него похож, а у сотрудника «Бета-банка» на самом деле нет ни мотивов, ни возможностей совершить преступление. А если он и приходил, то затем, чтобы попытаться застать Варламову дома и выяснить ее платежеспособность. Звонков на телефон Варламовой также больше не поступало, стало быть, двое подозреваемых не контактировали между собой. В любом случае, этого было слишком мало, чтобы признать его виновным.