Яльмар внимательно следил за его движениями. Наконец, не выдержав, крикнул:

— Давай же веревку.

Иенсен оглянулся на свои сани и спокойно ответил:

— Я забыл ее в избушке. Придется еще раз за нею сходить.

Казалось Яльмар не слышал того, что говорил Кнут и видел только его смеющиеся глаза. Он поднялся на руках и из его дико перекошенного рта вырвался отчаянный крик. Путаясь языком, визгливо прокричал:

— Ты… ты…

Он хотел погрозить ему кулаком. От неосторожного движения санки под ним колыхнулись и накренившись скользнули с уступа. Вместе с ними Яльмар вниз головой полетел в пропасть.

Грохотом, гулом, визгами и воплями преисподней брызнули ледяная пропасть в лицо Иенсена. Почва поползла у него из-под ног. С шевелящимся от животного ужаса волосами он ринулся назад, ломая лыжи, разрывая ремни.

Максим с трудом привел Филипку в чувство. Парень, придя в себя на несколько мгновений, снова терял сознание. Наконец, он узнал Максима.

— Вот, Максим, и ты. А я думал, что я уже умер. Я боялся, что ты не найдешь меня и пропадут все песцы, которых я сегодня обобрал.

— Ничего, парень, — сейчас ты совсем очухаешься и мы пойдем домой. Ты больше суток пролежал здесь, в двух сотнях шагов от Гусиного мыса. Я долго ждал тебя. Потом понял, что с тобой неладно, но не мог пойти навстречу, пока не перестала вертеть метелица. Все равно ничего не было видно. А как она кончилась, я тут же и нашел тебя. Твое счастье, что не разбился совсем. Ну, вставай на ноги, я тебе помогу итти.

Максим взял было парня под руки, но Филипка со стоном отстранился. Когда прошла боль, причиненная Максимом, Филипка засмеялся и сказал:

— Я не пойду с тобой. У меня сломаны обе ноги. Ты должен взять моих песцов и итти один.

— Так ведь ты же здесь пропадешь.

— Да, пропаду. Ничего нельзя сделать. Я не могу двигаться. У меня сломана и рука.

Максим недоверчиво покачал головой. Причиняя невероятную боль Филипке, он тщательно ощупал его конечности. Убедившись в том, что обе ноги сильно повреждены, а рука вывихнута в плече, Максим сокрушенно закивал головой, обдумывая положение.

Пока он думал, к Филипке возвращалось сознание всего происшедшего, но ему и в голову не пришло пожаловаться или заплакать, хотя стало теперь очень жалко себя. Он только попросил Максима:

— Когда пойдешь, Макся, дай мне твою трубку и немного табаку. Так помру.

Но старый самоедин, совсем неподходяще к случаю, засмеялся:

— Какой ты дурак, Филипка, ах, какой дурак.

Он набил трубку и передал парню.

— На, покури.

Пока Филипка с наслаждением затягивался теплым дымом, Максим не спеша говорил:

— Ах, какой дурак. Ты думаешь артель тебя для того кормит, чтоб ты за пяток песцов навсегда отдыхать ушел? Так не пойдет, парень. Тебе работать надо. Ты парень молодой, их, какой молодой.

— Правда, Макся, работать бы надо, но ведь со сломанными ногами я даже до дому не дойду. А если бы и дошел, то какой из меня потом работник будет. Не работник я, Макся. Ты время не теряй, иди.

— Ай, дурак. А ты думаешь тебя в русацкой школе ногами писать заставят? Небось руками. Значит писать-то ты можешь. А где артель другого парня для школы возьмет? Ей самой работники нужны, пусть наши здоровые парни на промысле работают, чем в школе учиться. А писарь нам и так нужен. Больше нельзя артели без писаря быть. На одного агента полагаться невозможно. Ты это можешь понимать или нет?

— Могу понимать — недоверчиво пробормотал Филипка.

— А коли можешь понимать, так зачем как дурак говоришь?

— Я к тому, что все равно не дойти.

— А как ты думаешь, собак у нас с собой три есть?

— Есть.

— А максимкины плечи есть? Есть. Покладаем тебя на нарту и до дому доставим.

Самоедин принялся сбрасывать с нарты все, что на ней было привязано. Наклонился к Филипке и как мешок положил его на пустую нарту.

Пока Максим привязывал Филипку к нарте, тот нечаянно от боли так закусил мундштук трубки, что напрочь отломил его.

Филипка боялся, что Максим заругает его за трубку, но тот со смехом сунул отломанный чубук за пазуху:

— Как писарем будешь, я с тебя новую трубку за это возьму.

Филипка виновато улыбнулся.

Максим криком поднял собак. Накинув на плечо запасную лямку, весело гикнул. Санки стронулись и быстро покатились по откосу на лед пролива.

Каждый раз, когда полозья наскакивали на острые края заструг или осколки льда, Филипка протяжно стонал и скрипел зубами. Но Максим, не знающий жалости к физическим страданиям, только весело покрикивал на собак.