— Недурная мысль! Недурная мысль! — сказал он.

— Недурная для челяди, а не для того, кто уважает свое достоинство. Да имейте же уважение к самим себе! Вы ведь полковники, а хотите проказничать, как школьники!

— Конечно, не очень-то нам пристало! — сказал Володыевский. — Лучше пойдем спать, поздно!

Все согласились с этим, встали на колени и начали вслух молиться; потом улеглись на войлоках и заснули сном праведников.

Но через час все они вскочили: за рекой раздались выстрелы, а в лагере Сапеги поднялся шум и крики.

— С нами крестная сила! — воскликнул Заглоба. — Шведы наступают!

— Что вы говорите? — сказал Володыевский, хватаясь за саблю.

— Рох, сюда! — кричал Заглоба, который любил, чтобы в случае опасности племянник был около него.

Но Роха не было в шатре. Заглоба выбежал на майдан. Толпа бежала к реке; по другую сторону сверкал огонь и слышался гул выстрелов.

— Что случилось? Что случилось? — спрашивали все стражу, расставленную по берегу.

Но стража ничего не видела. Один только солдат рассказывал, будто он слышал какой-то плеск в воде, но за туманом ничего не мог разглядеть и поэтому не захотел из-за пустяка тревожить весь лагерь.

Заглоба, услышав это, в отчаянии схватился руками за голову:

— Рох поехал к шведам! Он говорил, что хочет схватить стражу!

— Не может быть! — воскликнул Кмициц.

— Убьют мне малого, видит Бог! — горевал Заглоба. — Мосци-панове, неужто нельзя спасти его? Господи боже! Золото малый! Другого такого не найти в обоих войсках! И что ему взбрело в глупую башку? Матерь Божья, спаси его в несчастии!

— Может, приплывет еще. Туман густой. Не заметят!

— Я буду здесь ждать хоть до утра! Матерь Божья! Матерь Божья!

Между тем выстрелы на противоположном берегу затихли, огни гасли, и через час настала глухая тишина. Заглоба ходил по берегу реки, точно курица, которая вывела утят, и вырывал остатки волос из своей головы. Но он ждал напрасно, напрасно горевал. Рассвет осеребрил реку, взошло солнце, а Рох не возвращался.

На следующий день, рано утром, Заглоба, все еще в том же отчаянии, отправился к Чарнецкому с просьбой послать к шведам узнать, что случилось с Рохом, жив ли он, в плену ли или поплатился жизнью за свою смелость.

Чарнецкий сейчас же согласился на это, так как любил Заглобу. Чтобы утешить его, он говорил:

— Я думаю, что племянник ваш жив, иначе вода бы его вынесла.

— Дай бог! — грустно сказал Заглоба. — Но воде нелегко его вынести: у него не только рука была тяжелая, но и голова каменная! Это и по поступку его видно!

— Вот это правда! — ответил Чарнецкий. — Если он жив, я бы должен ему горячих всыпать за нарушение дисциплины. Можно тревожить шведские войска, но он оба встревожил, да и шведов без моего приказания тревожить нельзя! Что это? Ополчение или еще черт знает что, где каждый может действовать по своему усмотрению!

— Он виноват, несомненно! Я сам его накажу, дал бы только Господь ему вернуться!

— Я его прощу за заслуги в рудницком сражении. У нас много пленных офицеров для обмена, более знатных, чем Ковальский. Поезжайте к шведам и поговорите об обмене. Я дам за него двух, даже трех, если нужно, так как не хочу вас огорчать. Приходите ко мне за письмом к шведскому королю и поезжайте скорее.

Заглоба с радостным лицом вбежал в палатку Кмицица и рассказал товарищам, что произошло. Пан Андрей и Володыевский тотчас крикнули, что хотят ехать вместе с ним, так как им обоим было интересно увидеть шведов. К тому же Кмициц мог им быть очень полезен, так как владел немецким языком, как польским. Собирались они недолго.

Пан Чарнецкий, не дожидаясь возвращения Заглобы, сам прислал ему письмо через посланного; затем взяли трубача, сели в лодку, запасшись белым флагом, привязанным к палке.

Сначала все ехали молча; слышался только скрип весел; наконец Заглоба стал заметно волноваться и проговорил:

— Пусть трубач заранее предупредит о нашем приезде, иначе эти шельмы станут в нас стрелять, несмотря на белый флаг!

— Что вы болтаете! — возразил Володыевский. — Даже варвары уважают послов, а это ведь народ обходительный!

— Пусть трубач трубит, повторяю! Первый попавшийся солдат может выстрелить, продырявить лодку, и мы пойдем ко дну, а вода холодная. Я не хочу мокнуть из-за их обходительности!

— Вот видны и посты! — сказал Кмициц.

Трубач дал сигнал. Лодка пошла быстрее; на другом берегу произошло движение, и вскоре показался верхом офицер в желтой кожаной шляпе. Подъехав к самой реке, он стал всматриваться в даль. В нескольких шагах от берега Кмициц снял шапку, офицер ответил вежливым поклоном.