— Какую же плату хотели бы получить вы за то, что спасли мне жизнь? Наверное, такую же, как та, на которую, по вашему мнению, рассчитывал бы англичанин?

В прекрасной комнате с позолоченным потолком на несколько секунд воцарилась ужасающая тишина. Затем дон Рафаэль склонился над Ванессой. Одной рукой он схватился за столбик кровати, а его глаза засияли так близко, что она могла бы пересчитать крошечные крапинки в них. Казалось, в воздухе носились электрические разряды, когда дон Рафаэль буквально пронзал ее стальным взглядом, будто хотел насадить на булавку, словно бабочку.

Она испытывала ужасные мучения, ведь от него, конечно, не укрылось, какой страх переполняет ее сердце.

— Вы льстите себе, мисс Кэррол, — протянул он наконец. — То, что может понравиться такому юнцу, как Конрой, не обязательно привлечет мужчину, повидавшему мир во всем его многообразии. Самый жаркий огонь обычно дают зеленые деревья, это правда, и, насколько я могу судить, вы так и остались пока зеленым деревом.

Говоря это, Домерик распрямился, снова сунул руки в карманы и холодно посмотрел на нее:

— Вернемся к разговору о вашей дальнейшей жизни. Все, чего я жду от вас, так это того, что вы пробудете в замке до тех пор, пока не сможете вернуться в Англию, сумев обеспечить себе достаточную независимость. На этом я настаиваю как друг вашего дяди. Ради памяти о нем я и держу вас здесь; вы понимаете меня?

Униженная его словами, она кивнула и мысленно пожелала, чтобы он поскорее оставил ее одну. Однако он вежливо осведомился, принесла ли Барбара ей обещанные платья. Ага, превосходно! Этих платьев ей хватит до тех пор, пока у нее не появится настроения и желания самой отправиться за покупками.

— Дон Рафаэль, — сухо прервала она его, — мне не хочется злоупотреблять вашим великодушием больше, чем это необходимо. Не думаю, что пробуду здесь так долго…

— Тем не менее, вам понадобится какая-то одежда. — Ее возражения он будто не слышал. Подойдя к балконной двери, Рафаэль окинул взглядом свои ближайшие владения, затем снова оглядел комнату с неизменно холодно-надменным видом. Над его головой, запечатленные кистью художника шестнадцатого века, реяли лица, на которых было такое же, как у него, выражение гордого высокомерия, скрывающее сдерживаемые страсти. Трогала ли когда-нибудь сердце идальго любовь к женщине? Неужели этот жесткий рот смягчался от нежности и произносил те ласковые глупости, которые шепчут друг другу любовники? Ванесса сомневалась в этом, несмотря на то, что вдова Лусия Монтес была действительно обворожительна, если не сказать, исполнена решимости.

— Теперь, после того как вы отдохнули, — сказал он, — я предлагаю вам одеться и спуститься в сад к моей крестнице. Вы найдете в ней хорошего товарища, который сумеет вас развлечь, поскольку одиночество в вашем положении не принесет вам ничего, кроме лишних размышлений.

Ванесса задумчиво взглянула на него. Каким-то едва уловимым движением он свел брови в сплошную линию.

— Вы сделаете так, как я советую, мисс Кэррол. — Отдав распоряжения, он прошел к двери, бесстрастно поклонился и вышел. Ванесса вздрогнула, как будто на нее повеяло холодным ветром, и, соскользнув со своей огромной постели, дала себе слово, что при первой же возможности найдет способ связаться с Джеком Конроем и попросит его одолжить ей денег, чтобы она смогла перебраться в гостиницу. Перспектива быть обязанной Джеку казалась ей гораздо меньшим злом по сравнению с ощущением того, что она пленница дона в этом Золотом замке.

Ванесса прикусила нижнюю губу, потому что с балкона заметила, что ее комнаты находятся в одной из башен замка, и подумала о безжалостности дона Рафаэля, ставшей более очевидной в его собственном доме, а не тогда, когда он гостил в Ордазе.

Ванесса болезненно привыкала к тому, что рядом больше нет ее дяди, поэтому общество Барбары дель Куирос очень скрашивало ей все последующие дни, проведенные в замке. Крестница хозяина, обладая дерзким языком и неукротимой энергией, отвлекала ее от печальных размышлений и, может быть, была тем единственным человеком, которому это удавалось делать.

Иногда по утрам они ходили купаться, в другие дни катались верхом по пляжу, после того, как Ванессе подобрали верховую лошадь. Девушки скакали бок о бок вдоль кромки воды, откуда на песок набегали пенящиеся волны. На фоне неба, пронизанного солнечной пылью, вырисовывались яркие силуэты рыбацких лодок, а в ослепительном воздухе проносились морские птицы. Эти часы, когда Ванессе удавалось не вспоминать о прошлом, портило лишь участие в прогулках дона Рафаэля, который всегда возникал будто из ниоткуда и присоединялся к их стремительной скачке. Он сидел в седле, словно сросшись со своей лошадью, а рубашка с открытым воротом, которую он надевал к безукоризненно сшитым бриджам, делала его моложе и беззаботнее.

Таким он казался, если взглянуть на него немного сзади, поправляла себя Ванесса, когда эти мысли приходили ей в голову. Глядя же ему прямо в лицо, вы увидели бы типичного аристократа, каких было множество в колониальные времена. Деспотичный, высокомерный, для женщины он мог бы быть скорее противником, нежели другом.

И вот настало утро, когда мирные отношения рассыпались вдребезги, как разбиваются о волнорез волны прилива. Он спросил Барбару, почему накануне вечером она ушла из замка, не спросив у него разрешения. Ванесса почувствовала, как кровь застучала у нее в висках от обиды за девушку. Она вспомнила, как дон Рафаэль, едва сдерживая раздражение, отправил служанку к крестнице только для того, чтобы убедиться, в замке ли она.