Отец запрещал нам уходить за травами без сопровождения Ричарда, вооруженного кремневым ружьем.

Но я частенько находила способы сбежать в соседние поля и лес одна или с Томом, когда удавалось его уговорить. С Ричардом, конечно, было безопаснее, но за это приходилось терпеть его скучные разговоры и недовольный вид. Он не одобрял нашей тяги к приключениям и не разрешал сворачивать с тропинки.

Мы собирали дикую морковь по берегам реки Скуг и шли дальше на восток за яблоками, что росли в одном заброшенном саду. Яблоки были мелкими и сухими, и мать называла их желтыми яблоками Блэкстона, по имени человека, который много лет назад привез этот сорт из Англии. В каждом яблоке была дюжина семечек, и Ричард говорил, что, если проглотить хоть одно, из головы вырастет яблоня. Бедняжка Эндрю, который после болезни верил всему, что ему говорили, если случайно проглатывал семечко, каждый раз проверял, не лезут ли из ушей ветки. В октябре все животные, как дикие, так и домашние, жирели и лоснились, а с ними вместе и мы благодаря нашим запасам провизии. Изобилие в кладовых, мягкая погода и излишки для товарообмена должны были принести душевный покой. Тем не менее я не могла избавиться от навязчивых тревожных мыслей. Ветер мог снести крышу с дома, вода в колодце оказаться отравленной, а кто-нибудь из домочадцев поскользнуться и упасть на топор. И я никак не могла забыть мрачное предчувствие, которое поселилось в моем сердце с того дня, когда мы отводили корову на ферму Престона. Мои худшие опасения сбылись, и виной тому стала Мерси Уильямс.

Мы виделись с ней каждое воскресенье в молитвенном доме. Теперь она сидела рядом с Фиби Чандлер, дочерью трактирщика, никогда на нас не смотрела и вообще делала вид, что с нами незнакома. Фиби было одиннадцать, и она казалась по-своему миловидной. Но у нее было слабое зрение, и она часто поднимала подбородок и щурила глаза, чтобы что-то разглядеть. Два передних зуба торчали изо рта, и это делало ее похожей на бобра, который переплывает ручей, держа в зубах палку. В одно из воскресений преподобный Дейн дал нам читать восемнадцатый псалом: «Закон Господа совершен, укрепляет душу». Он смотрел добрыми глазами на каждого сидящего перед ним, несомненно веря в добродетельность своей паствы. После завершающих молитв мы двинулись к выходу. День выдался на редкость погожий, с нежным солнечным светом и легким ветерком, смягчающим утреннюю жару. Я застряла в толпе женщин и тут почувствовала неожиданный укол в спину, а потом в правую ягодицу. Я вскрикнула, обернулась и увидела Мерси. Ее руки были сложены на животе, лицо отсутствующее. Стоящая рядом с ней Фиби прыснула от смеха и зажала рот рукой. Мне хотелось повалить Мерси на землю и вырвать у нее украденную иголку, которой она меня и уколола. Я бросила на нее гневный взгляд и стала протискиваться сквозь толпу прихожан. Потом остановилась подождать Тома и Эндрю, а мама с плачущей Ханной на руках пошла вперед к повозке.

Вскоре во двор вышли Мерси и Фиби. Они перешептывались и бросали на меня злобные взгляды. Я отошла подальше от них, в тень деревьев, которые росли вокруг кладбища перед молитвенным домом. Они последовали за мной и нарочно встали так, чтобы я могла слышать их разговор.

— Тебе не кажется, что рыжие волосы уродуют девочку? — спросила Мерси. Фиби в ответ захихикала, а Мерси продолжала: — Я всегда так думала. Индейцы рыжую сразу убили бы, настолько уродливыми они считают рыжих.

Я скрестила руки на груди и сделала вид, будто ничего не слышала, но что-то в ее интонации заставило мое сердце учащенно забиться. Тут к Мерси подошла Мэри Лейси и сразу разобралась, кто хищник, а кто добыча, словно гончая, которая с опозданием включилась в погоню.

Мерси повернулась к Мэри и сказала:

— Мы тут с Фиби говорили, что рыжие такие уродины — им нет места на этом свете!

— Ты-то, Мерси, должна знать, что такое уродство, небось сама уродина, каких поискать, — сказала я не задумываясь, но тотчас поняла, что лучше мне было придержать язык.

Мэри с Фиби вначале посмотрели на Мерси, а потом без тени сочувствия на меня и стали ждать бури. Быстро обернувшись, Мерси увидела, что большинство прихожан расселось по своим фургонам, а от того места, где меня поджидали мои домочадцы, мы вчетвером стояли на довольно большом расстоянии. Она двинулась на меня, и, помня, с какой легкостью она повалила на землю Ричарда, я попятилась. На ее лице не было гнева, только полное безразличие, но тем не менее мне захотелось повернуться и броситься наутек, так как в этой отрешенности чувствовалась гораздо большая опасность, чем в сердитом взгляде или пыхтении. Я попыталась обойти их, но Мерси резко схватила меня за шиворот и бросила к себе на колени, удерживая за руки с такой силой, что я не могла вырваться. Для равновесия она оперлась своей широкой спиной о могильную плиту, а Мэри с Фиби встали рядышком, загородив нас своими юбками. Мерси нагнулась и укусила меня за ухо, не до крови, но очень больно.

— Только пикни, ухо откушу, — прошептала она.

Я не сомневалась, что она не только откусит мне ухо, но и проглотит его целиком.

— От тебя воняет, как от выгребной ямы! — крикнула я.

Она сжала меня еще сильнее и сказала подружкам:

— Вы с ней поосторожнее. Индейцы говорят, рыжие — ведьмы. Ее мать ведьма. Честное слово. Я слышала, как она заклинала молнию. И видела, как она переменила направление ветра, отведя пожар со своего поля на поля Генри Холта. И вылечила нагноение на вымени коровы быстрее, чем вы скажете слово «титька».

— Единственная ведьма в Андовере — это ты, — сказала я, пытаясь высвободиться.

Она сжала меня еще сильнее, так что заболели ребра и стало трудно дышать.

Мэри радостно подхватила:

— Тимоти Свон говорит, что Марта Кэрриер его сглазила, когда появилась в молитвенном доме в первый раз. С тех самых пор он недомогает.

Фиби тоже не осталась в стороне.

— А мой отец говорит, — сообщила она, — что Роджер Тутейкер бывал у нас на постоялом дворе не один раз и что хозяйка Кэрриер обманом завладела домом, предназначавшимся его сыну. Роджер говорит, что она наложила на него проклятие и его старый шрам на животе разошелся и загноился.

Слова обожгли меня, словно я упала в заросли крапивы. Мэри перегнулась через каменную плиту и сказала громким шепотом:

— Я как раз об этом разговаривала с Алленом Тутейкером. Он вынужден жить у Тимоти Свона, так как у него нет своего дома. Аллен говорит, что его тетка — гнуснейшее создание.

Фиби осмелела, и ее уже было трудно остановить:

— Я совсем недавно слышала разговор отца с Бенджамином Абботом. У него ферма на том берегу реки Шаушин. Так вот, хозяин Аббот поссорился с хозяйкой Кэрриер. Он строил каменную изгородь, никому не мешал, а она набросилась на него, заявив, что он скоро пожалеет, что затеял стройку так близко от ее дома. Она грозила ему кулаком и говорила, что не отстанет от него, как репей, и что через семь лет он раскается в содеянном. А еще она сказала, что надеется, он заболеет так сильно, что и доктор Прескотт ему не поможет. — Ее язык так разошелся, что можно было подумать, что она им слизывает мед с ложки.