Мне не раз приходилось слышать, как в молитвенном доме католиков называли идолопоклонниками и кровопийцами, такими же злодеями, как сам Люцифер.

— Тебя ранил ирландский солдат? — взволнованно спросила я, указав на его руку. Я знала, что там, от локтя до запястья наподобие змеи идет ужасный шрам.

Он покачал головой и сказал:

— Нет. Это был простой человек, который защищал свой дом и семью.

Его ответ разочаровал меня своей обыденностью.

Я нахмурилась и стала думать, о чем бы еще спросить. Когда же я подняла голову, чтобы задать вопрос, отец был уже далеко в зарослях кукурузы. Зеленые стебли шуршали и потрескивали, пропуская его, а потом снова сходились за его спиной.

Нанизанные на бечевку ракушки, привязанные к рукам пугала, закачались на ветру, и их дребезжание вернуло меня к реальности. Мать называла пугало «ворчуном», и это слово подразумевало нечто таинственное. С «пугалом» все было ясно — его дело пугать ворон открыто, среди бела дня. «Ворчун» же — только послушайте, как перекатывается во рту звук «р», — существо загадочное, охотившееся на ворон-мародерок тайно, когда спускались сумерки. Имя «ворчун» когда-то было в ходу на юге Англии, в местах вроде Девона, Бейсинга и Рамси, где говорили на старинном наречии.

Вдруг что-то блеснуло, и, обернувшись, я увидела капли росы на гигантской паутине. Они были похожи на бусинки, рассыпанные по шелковой пряже паука. Наверное, ушла уйма времени, чтобы сплести такой затейливый узор, но как я ни всматривалась, ткача так и не увидела. Водяные бусинки медленно и грациозно скатывались вниз по шелковым тропинкам паутины, застывали на мгновение в самой нижней части узора и падали на землю, исчезая навсегда. Словно песочные часы какого-то чародея отмеряли минуты и часы моей жизни. На короткий миг мне показалось, что я могу собрать капли в ладонь и остановить ход времени. Тогда я навсегда осталась бы в этом святилище, в бабушкином саду, скрывшись от всех бед. Мне не надо было бы день за днем делать работу, которую никогда не оживлял ни смех, ни быстрое объятие, следующее за произнесенным шепотом признанием. Мне на руку села оса, и я замерла в страхе, что она меня ужалит. Оса с бездушными черными глазками и подрагивающими усиками была и красива, и ужасна одновременно, и я вдруг поняла, что бабушкин сад — это часть жизни, а от жизни не скроешься.

До меня донесся топот копыт с Бостонского тракта, но из-за высоких кукурузных стеблей всадника не было видно. Я поспешила назад к дому, с полным фартуком кабачков. Во дворе я увидела дядю верхом на Буцефале и сбросила кабачки на землю, чтобы ему помахать. Он смотрел из-под руки на поля, защищая глаза от солнца. Губы были сжаты, а уголки рта опущены, будто он проглотил что-то горькое. Но, увидев меня, он радостно улыбнулся и крикнул:

— Ага, вот и моя вторая двойняшка.

Я крепко сжала его руку и повела в дом как пленника, доставшегося мне в качестве трофея. Мать чистила кукурузу и быстро встала с места, шурша складками своей шелковой желто-зеленой юбки. Она не любила сюрпризов, особенно когда была занята работой.

— Что привело тебя в Андовер, брат? — нахмурившись, спросила она.

— Сестрица, путь был долог, а день жарок, — с улыбкой ответил дядя. — Дала бы ты мне холодной воды напиться. — Когда мать отвернулась, чтобы взять кружку, он мне подмигнул, потом жадно выпил и сказал: — Вижу, в материнском доме вы процветаете. А как насчет вашего дома в Биллерике?

— Тебе, брат, это должно быть лучше известно. Скорее всего, ты там только что побывал. Как видишь, мы здесь, в Андовере, без дела не сидим.

Они молча, со значением друг на друга посмотрели, после чего дядя сменил тактику, как корабль меняет курс при шквалистом ветре:

— Мэри шлет горячий привет и надеется, что в скором времени приедет… когда станет чуть попрохладнее.

— Жара еще может продержаться, а сестре я всегда рада. Но мне сдается, она будет последней из вашей семьи, кто нас навестит.

Дядя покачал головой и сказал:

— Боюсь, сын, когда был здесь, не оправдал моих надежд. Я рассчитывал, что нам удастся установить более теплые семейные отношения.

Мать хмыкнула. Она стояла у стола, скрестив руки на груди, и молчала.

— Я надеялся, — осторожно продолжил он, — что нам удастся прийти к… соглашению. Может быть, о какой-то компенсации относительно материнского наследства. Ферма должна была достаться Мэри, а через нее Аллену.

— Все изменилось. На смертном одре моя мать поручила нам заботиться о ее земле. И о доме тоже.

— Допустим, но, как врач, я знаю, что воспаление мозга может вызвать бред. Вероятно, твоя мать была не в своем уме, когда отдавала такие распоряжения. Или ее желания были неправильно… истолкованы. — Последнее слово он произнес без упора, но все равно оно возымело действие.

Мать опустила руки, и на ее лице появилось выражение как у выдры, готовой броситься на форель.

— Примечательно, что ты вспомнил о своей профессии. Твои умения пригодились бы в те две недели, что я провела, ухаживая за матерью. Утирая гной, сочившийся из ее ран, и меняя простыни всякий раз, когда у нее случался кровавый понос. По правде сказать, меня удивляет, что в Биллерике не было слышно, как она кричала.

— Сара, — вдруг сказал дядя, обернувшись ко мне, — я там привез тебе кое-что от Маргарет. Поищи у меня в седельной сумке.