Степан Ильич долго не мог подыскать, кого назначить начальником в цех пластмасс. Ему посоветовали Абросимова, сменного мастера: инженер, недавно окончил институт, дело знает.

Степан Ильич давно приметил Абросимова: высокий, круглолицый, он ходил быстро, легко, будто собираясь взлететь, оторваться от земли. Плечи развернуты, голова поднята, в серых глазах — доверчивое, ясное выражение.

Степан Ильич не мог серьезно думать о нем как о будущем начальнике. Абросимов вызывал у него улыбку: много еще было в этом человеке мальчишеского, неустоявшегося; не раз Степан Ильич наблюдал из окна, как Абросимов в обеденный перерыв взапуски бегает с девчатами около своего цеха. Юноша, ну какой из тебя начальник?

Но после того как заводское жюри по соревнованию присвоило Абросимову звание лучшего мастера завода, Степан Ильич призадумался. Он решил вызвать Абросимова к себе, поговорить, узнать поближе. Но неожиданно Абросимов явился сам.

— Здравствуйте, товарищ директор. Я пришел, знаете…

— Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю. Знаете, по какому вопросу? Помните ваше обещание?

Какое обещание? Что он мелет? Никаких обещаний Абросимову он не давал, и вообще… Что за разговоры — тут такие дела на заводе, семьдесят человек ушли, а он — обещание. Штаны какие-нибудь, что ли, через орс ему обещал?

— Какое обещание, товарищ Абросимов? Я что-то не припоминаю, простите… Что-то, правда, крутится в памяти.

— Я напомню. Шесть месяцев назад вы обещали: как только я добьюсь перелома в работе смены, вы отпустите меня на фронт. Вот — положение в смене вам известно, она заняла первое место по заводу…

Степан Ильич неожиданно развеселился. Верно, верно, был такой разговор, — ах, ты, милый человек, не забыл, поверил! И сидит-то как — плотно, спокойно, непринужденно. Да в чем, собственно, дело? Этот месяц, пока не было начальника, он фактически руководил цехом. И неплохо! Решено!

Уговаривал Абросимова недолго.

— Вы должны понять, насколько тяжело сейчас положение на заводе. Но даю вам честное слово, товарищ Абросимов, как только выведете пластмассовый цех в передовые, сразу же отпускаю вас. Не верите? Могу дать расписку.

— Нет, я верю, — Абросимов прямо и пристально посмотрел в глаза Степану Ильичу. — Верю.

Ух, как посмотрел! Куда денешься? Никуда не денешься — придется в конце концов отпустить.

Абросимов не ладил с начальником инструментального цеха Федором Даниловичем Фроловым. Последний изготовлял для него прессформы. Постоянные с ним стычки огорчали директора и одновременно забавляли. Потребовался как-то Абросимову слесарь-установщик прессформ. У Фролова работал слесарем-учеником Илюша Глазнев, невысокий, мрачноватый на вид, с крепкой подбористой фигурой и смелыми дерзкими глазами паренек. Федор Данилович говорил, что этот Илюша в конце концов сядет на скамью подсудимых, как виновник его, начальника цеха, самоубийства; Глазнев хотя и не хулиган, но постоянно отлынивает от работы.

— Я обратился к Федору Даниловичу, — рассказывал Абросимов директору, — отдайте Глазнева. Куда там! Так возмутился, что я едва ноги унес. А вы понимаете… Дело тут щекотливое: у меня в цехе есть девушка — Лиля Овчинникова. Славная такая…

Степан Ильич любил слушать, когда Абросимов говорил о своих людях.

— Умница девочка, — продолжал Абросимов, — вот трудно работать, жить, а книжек не бросает, учится в вечерней школе. А мальчишкам головы кружит — беда! Бровью только шевельнет, а какой-нибудь чумазый рыцарь уже мчится исполнять ее каприз. Я ее как-то побранил за бессердечность. Засмеялась, посмотрела удивленно, потом махнула рукой: смешные они все какие-то, эти мальчишки, говорит.

Далее Абросимов рассказал, что с некоторых пор Илюша Глазнев зачастил в цех пластических масс. Придет, сядет на приваленный к стене старый поршень (так называемое «бойкое место», в перерыве там собиралась молодежь) — сидит, курит, смотрит неопределенно, не поймешь куда, и лишь изредка — быстро, воровато в сторону Лили Овчинниковой. Прибежит Федор Данилович:

— Ах, ты вот где! А ну, прошу в цех!

Илюша уходит — молчаливый, с гордым и независимым выражением, Федор Данилович — низенький, толстый, сердитый — семенит сзади.

— А Лиля — ох, бестия девчонка! — только щурит глаза, провожает их взглядом, — смеялся Абросимов.

Сергей признался директору, что помимо особой заинтересованности в слесаре-установщике, у него есть еще надежда: присутствие Лили Овчинниковой подтянет паренька.

Степан Ильич вызвал к себе Фролова, спросил:

— Ну, Федор Данилович… Завещание оставил?

— Какое завещание? — изумился Федор Данилович.

— Да вот, слышал я, самоубийством хочешь кончить. Ай, ай, ай! Скверные дела! Как же я обойдусь без начальника инструментального цеха? Не могу, не согласен. Я нашел выход: раз уже дело принимает такой серьезный оборот — Глазнев сводит тебя в могилу, — не лучше ли для предотвращения кровопролития перевести этого опасного человека в другой цех? К Абросимову, например, а?

Федор Данилович сделал большие глаза. Что? Глазнев сводит его в могилу? Кто это сказал? Да это парень, знаете, — Федор Данилович торжественно поднял руку, — незаменимый парень!

Сергей отвернулся, пряча улыбку. Директор, пытаясь сохранить строгий вид, настаивал: Абросимову очень нужен слесарь, и он, директор, не видит иного выхода, кроме как направить туда Глазнева, — работа несложная, как раз для него.

Ну, с Федором Даниловичем только свяжись. Разошелся — опять, опять на него наседают, и так программа трещит, — людей нет, материалов нет…