— Привет, товарищ механик. Меня зовут Кирой. Кирой Зиновьевой.

— Ну и что? — хрипловатым баском отвечает он. — Допустим, ты Кира или Сапфира. Так что из этого вытекает?

— Я к вам за личной помощью… Понимаете?! — громким шепотом говорит она.

. . .

— Рядового Костырика, Всеволода Сергеевича просят пройти по важному делу к будке киномеханика. (Пауза.) Если в зале находится рядовой Костырик, то его срочно просят к будке киномеханика.

Солдат Костырик не появляется у будки киномеханика.

Кира ждет, она приказывает себе успокоиться, — расстегивает пальто…

«А вдруг он сегодня «дневалит»? А вдруг я прожду шесть сеансов и не дождусь?..»

Ей становится страшно.

А на экране, которому ни до чего нет дела, — рука ребенка, зажавшая ломоть хлеба, крыша отчего дома… Школьный учебник, переплетенный руками отца… Бежит по улице девочка и кричит: «Мама!»

Кира принимается плакать. Осторожно катятся слезы по Кириному лицу. Она дышит широко раскрытым ртом — боится всхлипнуть, чтобы не раздражить механика.

И вдруг его шершавые пальцы уверенно и нагловато приподнимают ее подбородок. В темноте кинобудки хриплый голос механика шепчет:

— Коза!

«Ну и пусть, пусть! А я как будто не замечаю! Он не схватил меня за подбородок. Он не сказал: «Коза»!

Неподвижность Киры подсекает инициативу механика.

Картина идет к концу. Девочка вытирает лицо ладонью.

В зале — свет.

Механик, уверенно улыбаясь, глядит в ее заплаканное лицо.

— Скажи-ка мне, отчего девчонки так любят реветь?

Кира молчит. Она натянуто улыбается.

— Рядового Костырика, Всеволода Сергеевича просят к будке киномеханика… Если в зале находится рядовой Костырик, его просят подняться на третий этаж и подойти к кинобудке.

Стучат по ступенькам тяжелые сапоги солдат, на нижней площадке слышится говорок…

— В чем дело? — сердито спрашивает чей-то молодой голос, обращаясь к Кириному затылку. — Кто меня вызывал?

…Скрипнул под Кирой стул… Не выдержав тяжести ее шубки, он осторожно свалился на пол…

Они стояли друг против друга, глядя в лицо друг другу. А между ними — как баррикада — упавший стул.

Вот уж больше двух месяцев, как солдат Костырик проходил военную службу на острове Санамюндэ.

По вечерам, в часы, свободные от вахт, ребята играли в шахматы. Костырик слыл одним из лучших в части шахматистов.

…Он был молчалив и тих. Быть может, майор — начальник подразделения — не обратил бы на Севу Костырика внимания особого, если б не получил от Александра Степановича обещанного письма.

На территории подразделения должны были строить здание небольшой читальни.

— …Вы… одним словом, если не ошибаюсь, вы, кажется, строитель, Костырик? — не глядя на Севу, спросил майор.

. . . .

— Что ж вы не отвечаете? Или боитесь взяться?.. А я хотел поручить вам одну строительную работенку…

— Да, да!.. Я строитель, строитель, товарищ майор!

Костырик спроектировал небольшое здание читальни, сделал продуманные рисунки будущей внутренней отделки ее…

— Вот это называется «подвезло»! — ликовал майор.

— А мы не будем еще чего-нибудь строить?

— А как же, как же! Не без того… Строительного материала хватает, рабочие руки в наличии… Почему не строить? Но имейте в виду, Костырик, вы в ответе за все. Нам нужен не только проектировщик, нам нужен хороший прораб. Понятно?

— Так точно. Понятно.

При постройке читальни Сева работал прорабом и штукатуром.

— Чего грустишь, Всеволод? — спрашивал Костырика парнишка-солдат, с которым он подружился. — Я отслужу военку и только-только думать еще начну, какую избрать специальность… А ты отгрохал, отзанимался… Осталось только добить дипломку! Опять же тебе, как солдату, разные льготы…

— Не надо мне никаких льгот!

Жизнь шла. Восстанавливалось его внутреннее здоровье. Все, что было связано с Кирой, отступило далеко назад.

…И лишь во сне приснились ему однажды длинные ветки осоки, полоскавшиеся в неглубоком озере. Озеро отражало серые облака…

Ее не было рядом. Но во сне он чувствовал незримость ее присутствия и весь был наполнен любовью и чувством счастья… Он слышал рядом с собой ее смех и дыхание. И говорил: «Уходи, Кира!»

«Хорошо. Я уйду, уйду!» — отвечала она.