Серьезная дискуссия развернулась при обсуждении вопроса о взаимоотношениях главнокомандующего с органами военной и государственной власти. Часть депутатов настаивала на подчинении главнокомандующего сейму и военному министру, ответственному перед парламентом, Пилсудский был против. В конечном счете ему удалось добиться зафиксированного в приложении к малой конституции решения, согласно которому военный министр не мог контролировать стратегические или тактические военные распоряжения главнокомандующего.

Столь упорное нежелание Пилсудского допустить над собой контроль парламента и правительства было глубоко осознанным решением, о чем сохранилось интересное свидетельство Барановского. В ответ на его и Йодко-Наркевича попытку отстоять правительство Морачевского и не допустить усиления позиций правых Пилсудский раздраженно ответил: «Вы совсем не понимаете моей ситуации и ситуации в целом. Дело не в левых или правых, все это я видел в гробу. Я здесь не от левых и не для них, я для всех. И не так важно, что бурлит на Познанщине и что в Варшаве постоянные волнения. Все это второстепенные вещи. Меня волнует армия, которой в действительности у меня еще нет... Вы же видели, как трудно со Львовом и Вильно... Внутренние вопросы решит сейм, который я для этого и созываю. Каким он будет, левым или правым, – увидим. Все мои усилия должны быть направлены на армию... Вы живете только сегодняшним днем. Народная власть! Мне абсолютно все равно, какая сейчас власть, народная или другая, лишь бы была власть, которая даст Польше то, что ей нужно. Когда у меня будет армия, все будет в моих руках». А когда собеседники выдвинули новые возражения, Пилсудский разошелся не на шутку и приподнялся в кровати (в тот момент он в очередной раз болел): «Хватит этой болтовни, этих подсказок! В задницу вас с вашими советами, в задницу! Мне нужны солдаты, вы слышите!» [168]

Уже в первые месяцы независимости в поведении Пилсудского проявились черты характера, не свойственные лидерам демократических государств. Как отмечал долго беседовавший с ним в конце февраля 1919 года член Польского национального комитета в Париже Константы Скирмунт, Пилсудский был проникнут сознанием собственного величия и важности своей роли и стремился к тому, чтобы в него верили и видели в нем единственного вождя. О том же свидетельствует первое в независимой Польше торжественное празднование именин Пилсудского 19 марта 1919 года. Теперь его поднимали на государственный уровень. В Бельведере было получено много поздравительных посланий из разных уголков страны. С утра Пилсудского поздравили руководители иностранных военных миссий, маршал Тромпчиньский и президиум сейма, военные и деятели культуры. В полдень на Саксонской площади именинник принял военный парад. В 16 часов в Бельведер прибыла чета Падеревских. Вечером Пилсудский присутствовал в Большом театре на спектакле, составленном из актов опер «Галька», «Мазепа», «Эрос и Психея» и сцен из балетов.

Создание стабильных органов политической власти позволило Пилсудскому вплотную заняться решением еще двух, тесно между собой связанных задач государственного строительства: установлением государственных границ Польши и созданием мощной армии. Выше уже говорилось об объективных трудностях вопроса о границах. На первый взгляд могло показаться, что проще всего он разрешится в завершающей свое существование Австро-Венгрии. Но в жизни все оказалось по-иному – уже на рубеже октября и ноября 1918 года возникла проблема Львова и Восточной Галиции. 1 ноября власть во Львове взял в свои руки Украинский народный совет, провозгласивший создание Западно-Украинской Народной Республики (ЗУНР). Польские политические и военизированные организации воспротивились этому акту, следствием чего стали польско-украинские боевые действия вначале во Львове, а затем и в других районах провинции.

В другой спорной провинции, Тешинской (Австрийской) Силезии, которая с XIV века входила в состав земель чешской короны, события вначале развивались мирно. Этот район был важным в экономическом отношении, здесь находились богатые залежи коксующихся углей, металлургические, текстильные и другие предприятия, проходила железная дорога из Чехии в Словакию. Возникшие в октябре 1918 года местные польские и чешские национальные органы договорились о разделе провинции на основании этнического принципа. Но такое решение не устроило Прагу, так как Чехословацкому национальному совету еще в ходе войны удалось получить согласие Парижа на проведение чешских границ в соответствии с историческим, а не этническим принципом (в противном случае Чехия автоматически теряла бы практически все пограничные области с абсолютно преобладавшим нечешским населением). Всякое нарушение этого принципа создавало прецедент, неприемлемый ни для Чехословакии, ни для Франции.

Сложно решалась проблема самой протяженной польскогерманской границы. В отличие от империи Габсбургов Германия не демонстрировала ни малейших признаков распада на вошедшие в ее состав в 1870 году государства. За исключением Эльзаса и Лотарингии, необходимость возвращения которых Франции была признана ее союзниками в ходе войны, все другие территориальные претензии соседей планировалось решить с помощью плебисцитов, чтобы по возможности полно учесть волю населения спорных областей. Эти плебисцитные области должна была определить мирная конференция.

Еще более запутанной была ситуация с восточной границей. На территории бывшей Российской империи одновременно развивались несколько типов вооруженных конфликтов. Во-первых, гражданская война, причем не только между белыми и красными, но и между противниками и сторонниками советской власти на Украине, в Белоруссии, Литве и других окраинных территориях. Во-вторых, между приверженцами идеи национального освобождения угнетенных народов и сторонниками сохранения единой и неделимой России. В дополнение ко всему наблюдался невиданный разгул анархии и бандитизма. Лидеры Антанты, ожидая, что такое состояние продлится недолго и Россия в недалеком будущем вернется в ряды великих держав, не желали решать вопрос о ее западной границе.

Тем самым проблема восточной границы Польши приобрела двусмысленное звучание. Ее решение было поставлено в зависимость или же от результатов завершения очередной русской смуты, или же от действий поляков, фактически ничем не ограниченных в своей экспансии на восток. И Пилсудский решил использовать предоставленную историей возможность. 7 февраля 1919 года он говорил Барановскому, уезжавшему на мирную конференцию в Париж, что в настоящий момент у Польши настоящих границ еще нет. Западные рубежи полностью зависят от воли Антанты. Совсем иное дело на востоке – «здесь дверь, которая открывается и закрывается, и все зависит от того, кто и как широко откроет ее силой». Эту же мысль он будет повторять неоднократно и в последующем.