— Надо же, — удивился он, — пять конфет загребла. Отдай сейчас же, — сказал он строгим голосом. — Борька только одну разрешил.

Нюська насупилась, глядя на него исподлобья, попятилась и, повернувшись, побежала из избы во двор. Петька выскочил за ней и увидел Борьку, который стоял над ведром, опустив в него лицо. Он поднял голову, отфыркнулся, пощупал нос и опять сунулся в воду. И такой у него был несчастный вид, что у Петьки защемило сердце.

— Борька, — сказал он, — я обязательно придумаю, как отомстить Витьке.

Борька поднял голову.

— Придумай, — сказал он невесело.

— Я сам твоим родителям скажу, если ты не хочешь.

— А толку-то. Он ведь редко бьёт. Подножку даст, толкнёт, дёрнет. Или руку завернёт и кланяться заставит. А как спросят — приговаривает: «Это мы с Боречкой играем». А теперь как будет — не знаю, очень уж он взъярился, когда ты его за ногу тяпнул. А здорово ты его! Я и не думал про тебя, что ты такой.

Петька гордо потупился. Первый раз его всерьёз похвалили за храбрость, а не как-нибудь: «Ах, Петенька у нас храбрый, он собачки не испугался…» А собачка — тьфу! — мышей, наверное, боится. Правда, сам Петька особого геройства за собой не помнил, а ужас свой помнил хорошо. Но не говорить же об этом Борьке…

— Ладно, Борька, нос у тебя вроде поменьше стал. Ой, Борька, а Нюська где? Она же пять конфет из кулька вытащила и убежала!

— Ты что? Обожрётся ведь! — всполошился Борька. — Куда убежала? Пошли искать.

Нюську нашли быстро. Она сидела на заднем крыльце, жевала и разворачивала очередную конфету, щека у неё была оттопырена. Больше конфет возле неё не было. Увидев Петьку и Борьку, она поскорее затолкала новую конфету в рот и прикрыла его ладошками.

— Всё съела! — ахнул Петька.

— Не, не могла, — отозвался Борька. — Она долго жуёт. Спрятала. Только куда?

— Может, по следам найдём? — неуверенно предложил Петька.

— Какие там следы, — сказал Борька и вдруг, посмотрев на Нюську страшным взглядом, грозно крикнул: — Давай сюда конфеты, горе моё!

— Не дам, — спокойно откликнулась Нюська и схватилась за попку.

— Ясно, — ахнул Борька, — она на них села! Он стащил Нюську с крыльца, и Петька увидел две конфеты без бумажек, висящие у неё на трусиках, и третью, ещё завёрнутую, но размятую в лепёшку, лежавшую на крыльце.

— Ну всё, Анна! — причитал Борька, зажав Нюськину голову под мышкой и щепкой счищая шоколад с её трусиков. — Всё! Терпенье моё кончилось. Мамка придёт — всё скажу. А тебя сейчас в чулан посажу. Петька, пойди открой чулан. И кота оттуда прогони, пусть её мыши съедят.

До этих слов Нюська молчала и терпеливо ждала, когда её наконец отпустят. Но, увидев, что Петька пошёл к дому, она вздохнула поглубже и вдруг заревела так, что Петька изумился.

— Реви, реви, — не сдавался Борька. — Всё равно мамке скажу. Перестань реветь! Хуже будет! Петька, пошли отсюда, пусть она здесь одна ревёт. Да перестань, тебе говорят! Ладно, не посажу тебя в чулан. Сказал же, не посажу. Даже дверь в него не открою. И мамке не скажу. Да не реви ты, горе моё! Хочешь, кота принесу? Петька, тащи его скорее. Вот он наш котик пушистый, Нюся котика любит, котик добрый. Замолчи сейчас же, рёва-корова! У-у, как дам сейчас! Да нет же, не трону. Ладно, хочешь конфету? Нет, две не дам. Ну хочешь? Уф!

Нюська наконец замолчала. У Петьки звенело в ушах, и он поковырял в них пальцами. «Нет, не такая уж хорошая вещь, сестра, собака лучше», — решил он, и тут ему в голову пришла такая мысль, что он даже задохнулся.

— Всё, Борька, — тихо сказал он. — Витьке конец. Серого надрессируем, он Витьку загрызёт.

Дрессировать Серого решили завтра с утра.

Сам Петька, может быть, и не догадался бы приготовить к столу, да Борькина мать научила. Она прибежала с работы, быстрая, торопливая, и сразу погнала Петьку.

— Шёл бы ты, помог тётке, — сказала она. — Всё одно, Бориска мне сейчас по хозяйству нужен. А ну цыть! Я ещё не спросила, откуда нос битый? А Нюська почему грязная такая? Бери ведро, неси воды. Я тебе сколько раз говорила… Дальше Петька слушать не стал и поскорее пролез под забором на свою сторону. На сегодня Борька был потерян.

Петька сел на крыльцо и задумался. «Почему они заставляют Борьку всё время работать? Ведь он ещё маленький. Когда папа говорит, что нужно трудовое воспитание, мама возражает, что я ещё успею наработаться, что у каждого ребёнка должно быть весёлое и полное впечатлений детство. А папа говорит, что самое весёлое и впечатляющее — хорошо сделанная работа. А мама говорит, что он, папа, и он, Петька, не оглянутся, как детство кончится, и на Петькины плечи лягут постоянные заботы. Что скоро седьмой класс и трудовой лагерь после него. А папа говорит, что поскорее бы. А Борька говорит просто: надо воды натаскать, надо Нюську покормить, грядки прополоть, курам корму насыпать. И не жалуется. Он что, любит работать? И мой папа любит работать, я знаю. И мама всегда рассказывает про свою работу. Папа в детстве жил здесь и, наверное, работал, как Борька, и вырос трудолюбивый. А Витька, наверное, не любит работать, он гад, и ему скучно, и поэтому он мучает маленьких. Что же получается, кто работать не любит, тот гад и ему скучно?» — Петька вздохнул и встал с крыльца. Он умылся, расставил на столе тарелки, разложил вилки и ложки, налил воды из ведра в чайник. Буханку, вывалянную в пыли во время драки с Витькой, он почистил платяной щёткой, которую мама специально купила ему в дорогу.

Щётка была совсем новая и, конечно, чистая. Она хорошо очистила буханку, но в самых грязных местах всё же пришлось срезать корку. А дядя с тётей всё не шли.

Из-за Борькиного забора потянуло чем-то нестерпимо вкусным. Петька сглотнул слюну. Можно было, конечно, поесть, не дожидаясь тёти с дядей, но не хотелось. Хотелось сидеть с ними за столом: тётя наливает из чугунка в тарелки большой разливной ложкой, дядя режет хлеб, и вот все начинают есть. Есть очень хочется и разговаривать некогда. А потом, когда тётя раскладывает по тарелкам второе, можно задать дядьке два-три вопроса. Но лучше всего разговаривать, когда дядька закуривает после обеда. Почему они не идут?