— Борька! — услышал вдруг Петька чей-то шёпот. Он завертел головой, но никого не увидел.

Борька, однако, сразу разобрался, откуда шёпот, и, потянув сумкой Петьку за собой, подошёл к забору.

— Нинка, ты, что ли? Чего тебе? — спросил он.

Теперь и Петька увидел: сквозь дырку от сучка в глухом заборе смотрит знакомый хитрый глаз. Вдруг глаз исчез, и показались губы.

— Витька приехал, — шепнули они. — Тебя спрашивал… — И опять в дырке появился глаз.

Петька глянул на Борьку и увидел, что он побледнел. Даже под загаром было видно. Петьке стало не по себе.

— Что ему надо? — спросил Борька охрипшим голосом.

Снова вместо глаз появились шепчущие губы:

— Говорит: «Соскучился я по Боречке. Век бы жил в городе у папочки, да без Боречки не могу».

— Ты когда его видела?

— Сейчас только, когда из магазина пришла.

— Куда он пошёл?

— Не знаю, я домой поскорее убежала. Боюсь я его.

— На что ты ему нужна? Ты ему не говорила, что я у магазина был?

— Не-а. Только он ведь и так знает.

Борька не ответил. Некоторое время он стоял неподвижно, глядя в землю.

— Ладно, пошли! — сказал он вдруг и потянул сумку.

Петька двинулся за ним.

Они снова потащили сумку по пыльной улице между глухими заборами. Шли молча, поглядывая по сторонам. Только один раз Петька спросил, почему Витькин отец живёт в городе, а Витька здесь, и Борька объяснил, что Витькины отец и мать развелись: отец в городе женился на другой. Витька ездит к нему в город, потому что в деревне ему скучно. Но отец называет его шпаной и бандитом и грозится сдать в колонию и в милицию. И Витька от него уезжает обратно в деревню. История эта потрясла Петьку. Он начал раздумывать, что было бы, если бы его папа развёлся с мамой, но картина получалась такая жалостная, что лучше было не думать об этом совсем. А если бы папа сразу женился не на маме, а на ком-нибудь другом? Или мама женилась бы не на папе, то есть вышла замуж бы не за папу, что тогда стало бы с ним, с Петькой? Неужели бы его совсем не было? И что значит «совсем»? Может быть, он всё видел бы и понимал, только откуда-то со стороны, как будто в кино. Или он был бы тоже Петька, только совсем другой. Может быть, худой и сильный, как Колька в их классе. А может быть, стал бы девчонкой? Но эту мысль Петька сразу отверг. А как же он теперешний? Неужели его совсем-совсем бы не было? И он про себя даже ничего бы не знал?! А может быть, есть кто-то, вместо которого родился он, Петька? И этот кто-то смотрит откуда-нибудь на него? Это была уже совершенно нелепая мысль. Получалось, будто Петька занимает на белом свете чьё-то чужое место. Даже думать об этом стало неприятно, и Петька повернулся к Борьке:

— Давай руки сменим.

— Ничего, мы уже возле дома, — ответил тот и вдруг остановился, глядя вперёд. Петька тоже поглядел вдоль улицы и увидел, что из-за широкой сосны неторопливо вышел длинный мальчишка, почти парень, в кепке, надвинутой на глаза так, что виден был только узкий недобрый рот, и остановился посреди улицы. Он стоял, покачиваясь на расставленных ногах, и вдруг расплылся в длинной сладкой улыбке.

— Кого я вижу! — пропел он, разводя руки. — Где же мы так долго гуляли? Ах, гостинцы покупали! А я заждался совсем, все глаза проглядел…

«Вот он, Витька», — догадался Петька, холодея от дурных предчувствии, и оглянулся на Борьку. Борька стоял, опустив голову, и губы у него вздрагивали. И тогда Петька испугался по-настоящему, так, что даже обмякли ноги.

— Кто это? — шёпотом спросил Петька и сам не заметил, как сделал шаг назад.

— Витька, кто же ещё. У-у, гад, теперь опять проходу не даст.

— А чего ему надо? Бить будет? Сильно?

— Гад он, — повторил Борька, — сильно бить не будет.

Петька оглянулся: улица была совсем пустая и за заборами, наверное, никого. Все на работе или у магазина. Заорать, что ли? А чего орать-то: ведь неизвестно, собирается ли этот Витька бить его, Петьку? Может, только Борьку. Он, Петька, тогда сумку подержит. И потом, Борька ведь не орёт. А что, если Витька их обоих бить хочет?

Ждать больше не было сил, тем более, что Витька ещё раз качнулся и двинулся к ним.

— Тётке скажу! — завопил Петька. — Хулиган!

— Какой тётке? — нахмурился Витька и остановился.

— Моей!

— Что за тётка? Ты сам-то чей, жиртрест? Тёткин?

— Тётин Ксении.

— А, московский племянничек, — снова заулыбался Витька. — А я думал, в Москве боровков не держат. Ну, топай к тётке, не трону. А Боречку я люблю, мне с ним поговорить надо.

Петька приободрился.

— И Борьку не трогай, — неуверенно потребовал он.

— Чего? Давай отсюда, а то враз похудеешь!

Умом Петька понимал, что надо бежать, и поскорее, но не мог почему-то отцепиться от сумки и сделать необходимый первый шаг.

— Сам топай, — сказал он шёпотом, и в животе у него похолодело.

— Что-о?! — угрожающе протянул Витька и медленно подошёл к Петьке. Несколько секунд он стоял, глядя на него сверху вниз, и вдруг сильно щёлкнул в нос. Петька дёрнулся назад и повалился, потянув за собой сумку. Было так больно, обидно и страшно, что он даже забыл зареветь. Он лежал в пыли, держась за сумку, возле грязных синих Витькиных кед под запылёнными серыми брюками, а Борька тянул сумку за другую ручку, но вдруг отпустил, нагнул голову и сказал: