Эрис провела пальцем по контуру его губ.

— Гм… Значит, у тебя будет время поговорить с ним о нас, так ведь?

— Не могу. Он уже на меня сердит. Сейчас я не могу ни о чем его просить.

Эрис разжала руки, обвивавшие его шею.

— Симон, ты же обещал…

— Знаю, но все изменилось. Он думает только о Вэнтране. Мне кажется, он хочет, чтобы я снова вернулся в Люсел-Лор.

— Нет! — отчаянно вскрикнула Эрис. — Ты обещал, что попросишь его, когда вернешься! Он же все равно знает о нас с тобой. Он не откажет тебе в этом. Тебе — не откажет. Я видела, какой он с тобой, Симон. Он ни в чем не может тебе отказать. Он влюблен в тебя…

— Перестань! — строго сказал Симон, предостерегающе поднимая руку. — Не говори так. Я знаю нашего господина. Но я — Рошанн, Эрис. Рошанны не женятся.

— Для тебя он сделает исключение, — спокойно ответила Эрис. — Я в этом уверена.

Симон был отнюдь в этом не уверен. Он любил Эрис, любил с того дня, когда Бьяджио купил ее и привез на Кроут, но он давным-давно принес клятву своему господину. Он — Рошанн, его семья — Порядок. Таких исключений просто не делают. Более того — о них никогда не просят. Он обещал Эрис, что попросит Бьяджио немного поступиться правилами и проверит на прочность их странную дружбу, но теперь, вернувшись под темное крыло графа, он несколько потерял свой оптимизм. Бьяджио слишком к нему привязан, чтобы делить его с женщиной.

Симон потрогал золотой ошейник на стройной шее танцовщицы. Если бы не это неприятное украшение, она не походила бы на рабыню. Ее кожа пахла дорогими духами и маслами, а не углем и кухней. Она была балованной любимицей Бьяджио, его драгоценной танцовщицей, и он заплатил за нее царский выкуп. Он обожал ее — не так, как Симон, а как собиратель обожает прекрасное добавление к своей коллекции. В огромном дворце Бьяджио было множество картин и статуй, и все они были бесценными. Однако самым ценным его имуществом была Эрис. Возможно, она была лучшей исполнительницей во всей империи, феноменом, как и сам Бьяджио. Симон знал, что, глядя на нее, Бьяджио видит уголок небес.

— Я поговорю с ним, — мрачно пообещал Симон.

— Когда? — настаивала Эрис. — Когда он снова тебя куда-то отправит?

— Если он снова меня куда-то отправит, — уточнил Симон. — Я пока не знаю, что он задумал. Возможно, у него нет для меня никаких поручений. Похоже, я пользуюсь здесь большой популярностью. Вы оба хотите, чтобы я был рядом с вами.

Это не было шуткой, поэтому Эрис не засмеялась. Она молча смотрела, как он встает с табуретки и идет в окну. Высоко в небе пели жаворонки. Когда Симон уезжал в Люсел-Лор, на острове было жарко, но теперь стало холоднее: в воздухе ощущался намек на смену времени года. Только это и бывало на Кроуте — намек на осень. Симону хотелось уйти из дворца, лечь с Эрис под деревом и наблюдать за облаками, как это делают дети. Ему хотелось оказаться где-нибудь далеко, перестать быть главным подчиненным Бьяджио. Ему хотелось стать нормальным человеком.

— Я меняюсь, — прошептал он.

Эрис тихо подошла сзади и взяла его за руку, но Симон продолжал смотреть на открывающийся из окна вид.

— Ты устал, любимый, — быстро сказала она. — Отдохни. Приходи ко мне сегодня ночью, если захочешь. Или не приходи, а просто выспись.

Симон тихо засмеялся.

— Ты меня не слушаешь. Я меняюсь, Эрис. Я уже не уверен, что я здесь ко двору. Господин изменился. Он думает только о мести. Это снадобье довело его до безумия. И мы все — пленники его сумасшествия.

— Не говори такие вещи! — предостерегла его Эрис. — Тебя могут услышать.

— Это не имеет значения. Все знают, что Бьяджио сошел с ума. Ты знаешь, что он приказал мне выкрасть из Люсел-Лора человека? Я привез его сюда. Саврос всю ночь пытал его, чтобы узнать, где Вэнтран.

Эрис побледнела.

— И что с ним стало?

— Я его убил, — ответил Симон. — Пришлось. Саврос стал с ним забавляться. Это было тошнотворно. Мне пришлось положить этому конец.

— Ты был к нему милосерден, — прошептала Эрис. — Видишь? Ты хороший человек, любимый.

— Хороший? — насмешливо переспросил Симон. — Я — Рошанн. Среди Рошаннов нет хороших людей. А если я хороший, тогда мне среди них не место.

Она взяла его за руку. В ее зеленых глазах было бесконечное прощение.

— Ты делаешь то, что должен, так же, как я. Мы принадлежим ему. Идти против него — значит умереть. Симон притворился, будто согласен с нею.

— Ты права, — сказал он, надеясь закончить этот разговор. — Мне на корабле было плохо. Это вывело меня из равновесия. — Он поцеловал ей руку. — Извини, что я так с тобой здороваюсь. Обещаю, что этой ночью я буду совсем другим.

— Не приходи, если не хочешь, — мягко проговорила она. — Или если тебе кажется, что господин будет недоволен. Я пойму.

— Я приду, — ответил Симон. Он осторожно выпустил ее руку. — Жди меня в полночь у садовой стены. А теперь занимайся. Бьяджио был бы недоволен, если бы я помешал тебе работать.

Они позволили себе прощальный поцелуй, а потом Симон ушел из музыкального салона. Его сердце отчаянно колотилось от предвкушения.