А Джон делал все, чтоб взвинтить ее еще больше.

Надо сказать, пресловутой комиссии по защите несовершеннолетних не мешало бы заняться здешней «спецшколой» и проверить, что тут такое творят с учениками, в результате чего они за неполный год из нормальных детей превращаются в неуклюжих косноязычных дикарей? Она вполне могла бы подать в суд на господина Тернера за то, что в его школе сделали с ее племянником! Просто с трудом верилось, что всего год назад Джон был таким очаровательным малышом, пусть немножко скованным, но всегда веселым, ласковым и обаятельным! А сейчас ни новый джинсовый костюм, ни модный джемпер, ни прическа «юный паж» не делали его похожим на цивилизованного ребенка.

Правда, за неделю ей кое-чего удалось добиться: Джон перестал разрисовывать запястье шариковой ручкой, научился просить прощения за свои проступки, вспомнил, как надо правильно креститься, и старался смотреть ей в глаза, когда она с ним говорила… И все-таки страшно было подумать, сколько еще понадобится времени, терпения и сил на то, чтобы привести ребенка в божеский вид!

Да, Амелия совершенно права: когда у женщины есть дети, у нее уже не остается времени и сил на душевные терзания. Что же касается терпения, то год, проведенный с Люком Синджоном, научил бы терпению даже бешеную собаку!

— Джон, поторопись! — раздраженно окликнула госпожа Доррис. — Хочешь, чтобы мы опоздали на поезд? Дай руку и перестань крутить головой… Боже мой, что за ребенок!

Джон, отставший на пару шагов, быстро догнал тетю, послушно дал ей руку и смирно пошел рядом. Но его примерного поведения хватило только до ближайшего перекрестка: ткнув пальцем в одну из боковых улиц, он сказал:

— Теть Магда, видите во-он тот кирпичный дом? Меня однажды оставили там за окном на всю ночь… Почти в одной пижаме! Они там все такие психи, в этом приюте…

— Что?!

Госпожа Доррис как раз размышляла, стоит ли брать такси: в нижнем городе такси попадались на каждом углу, но ведь и до вокзала было уже недалеко… Дикая реплика племянника сразу отвлекла ее от этих мыслей.

Нет, пора было унять необузданную фантазию филологического вундеркинда! Мало того, что Джон время от времени начинал нести ахинею про говорящие флюгера и про разгуливающих по городу каменных медведей — так теперь он еще пустился врать про свои приключения! В Шеке она первым делом отдаст мальчика в хорошую христианскую школу, где ему живо объяснят, что — хорошо, а что — дурно; в здешней школе его явно ничему подобному не учили, поощряя его разнузданное вранье. Но кое-какие элементарные истины госпожа Доррис решила объяснить племяннику немедленно, чтобы потом не пришлось краснеть за него перед знакомыми…

Замедлив шаги, она принялась объяснять Джону, какой это постыдный поступок — ложь.

— Если ты будешь продолжать лгать, Джон, у нас не получится настоящей семьи. В семье всё построено на доверии, а о каком доверии может идти речь, если один человек все время обманывает другого? Ты меня понимаешь?

К тому времени, как они вышли на центральную площадь, юный Мюнхгаузен успел целых три раза попросить прощения, но госпоже Доррис давно уже не нравилась та легкость, с какой Джон научился говорить: «Простите, я больше не буду!», и она решила заодно побеседовать с ним и на эту тему тоже…

Их беседа продолжалась до тех пор, пока госпожа Доррис не заметила, что ее племянник как-то странно ссутулится и прижимает руку к животу.

— В чем дело, Джон? — недовольно спросила госпожа Доррис. — У тебя что, болит живот?!

— Не…

— Ну так выпрямись, что ты горбишься, как обезьяна? Боже мой, что за ребенок!

Она сильно дернула Джона за руку, тот ойкнул, споткнулся, и вдруг из-под его джинсовой куртки выпал на асфальт туго набитый полиэтиленовый сверток.

Госпожа Доррис остановилась и уставилась на этот предмет.

— Эт-то еще что такое? Джон!

Мальчишка низко опустил голову, его уши засветились из-под модной прически «юный паж», как новогодние красные лампочки из-под мохнатых лап елки.

— Я больше не бу…

Нет, дорогой, больше этот номер у тебя не пройдет!

— Та-ак, — переводя взгляд с преступника на улику, медленно протянула госпожа Доррис. — Подними-ка это и дай мне… Живо!

Джон подобрал полиэтиленовый пакет и дрожащими руками протянул разгневанной тете, боясь даже на секунду поднять на нее глаза…

Госпожа Доррис взяла контрабандный сверток, заглянула внутрь — и… Боже мой, чего там только не было! И исписанные тетрадки, и какая-то жуткая акварельная мазня, и фломастерные рисунки, и даже камень с дыркой, нанизанный на веревочку!

— Что все это значит, Джон? — ужасным голосом спросила госпожа Доррис (мальчишка переступил с ноги на ногу и еще ниже опустил голову). — Я задала тебе вопрос! ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!

Племянник застыл перед ней в оцепенелом молчании, и госпоже Доррис волей-неволей пришлось засунуть руку внутрь полиэтиленового пакета и достать одну из бумажек.