Ничего не сказав, Лузи взял Меерку за руку и спустился с ним по лестнице и прошел через кухню в столовую. Сроли, который сидел один, увидев его вместе с ребенком, вскочил с места, но тут же спохватился и, как бы желая оправдать свою неожиданную учтивость, вдруг сказал то, о чем минуту назад, возможно, и не думал:

— Я бы хотел, если найдется у вас свободное время, побеседовать с вами. У меня к вам важное дело.

— Ко мне? — Лузи удивленно взглянул на него, будто увидел его впервые. — Сейчас не могу. — Он кивнул на ребенка, которого держал за руку. — Сейчас нет.

— Когда же?

— После молитвы, днем, вечером, когда пожелаете.

Сроли нахмурился и даже уже готов был ответить колкостью, однако воздержался, хотя по глазам его было видно, что он недоволен. Но не ответил Сроли не потому, что к Лузи он относился не так, как к другим, а главным образом по той причине, что, отказавшись побеседовать с ним, Лузи тут же покинул столовую и удалился в дальнюю, отведенную для него комнату.

Оставшись один, Сроли порылся в своей торбе, достал молитвенное облачение, филактерии и, надев их, наспех пробормотал молитву, затем снял облачение, спрятал все в торбу и направился в кухню, чтобы по старой привычке поболтать со служанками.

Однако на сей раз это ему не удалось: угнетенное настроение, царившее в это утро в доме, передалось и прислуге. Всегда словоохотливые, готовые в любое время лясы точить, слуги встретили Сроли не слишком радушно. Старшая кухарка, увидев его на пороге кухни, проворчала с явным пренебрежением:

— Здравствуйте, пожалуйста!

Правда, испугавшись своих слов, она тотчас постаралась загладить их более уважительными, но Сроли притворился, что ничего не слышал. Сделав вид, будто и не собирался задерживаться в кухне, он быстро вышел во двор. Немного погодя он оказался у запертой калитки сада; ветер хлестал ему в лицо. Затем его видели у колодца, он выглядел как человек, который изнывает от скуки, не зная, как убить время.

По-видимому, эта скука и привела его в приземистую избушку дворника Михалки. В избушке вся мебель состояла из топчана, табуретки и столика; здесь пахло потом, ржаным хлебом, увядшими травами и трубочным табаком-самосадом. В домике было только одно маленькое оконце, и поэтому даже днем здесь всегда было темно. Маленькая грошовая лампадка на проволочке мерцала в углу под низким потолком, перед закопченной иконой. Под лампадкой, на деревянной полочке, лежало несколько прутиков вербы, сохранившихся еще с прошлогоднего Вербного воскресенья, рядом стояла бутылка мутноватой, перестоявшей крещенской воды. Здесь же были две простые глиняные тарелки и деревянная ложка, с которой слезла краска. Это было все имущество, владельцем которого был старый сгорбившийся Михалка, потерявший уже почти совсем голос и зрение.

Сроли зашел сюда после долгого скитания по двору. Михалка обрадовался гостю. Правда, разговаривать с ним было не о чем, но приход гостя послужил поводом не браться за работу и пожаловаться на свою жизнь. Сроли словно сказал Михалке: «Ничего, работа не волк, не убежит, спешить некуда. Да и вообще, Михалка, ты уже достаточно поработал на своем веку, пора и отдохнуть». При этом Сроли глядел с насмешкой.

В хатке было темно — в это пасмурное утро единственное оконце совсем не пропускало света. Как обычно, пахло ржаным хлебом, каким-то деревом, некими снадобьями, махорочным дымом, который Михалка выпускал к потолку из своей древней прокуренной трубки.

Сроли все с тем же насмешливым выражением лица, почти не слушая, сочувствовал Михалке и поддакивал:

— Правильно, Михалка, на старости лет человек, что бездомная собака, тем более состоящий на службе у хозяев дворник. Да и стоит ли так много работать? Не пора ли уже на тот свет собираться?

— Да, верно, — расчувствовался Михалка, — я тоже так думаю и уже готовлюсь.

В подтверждение сказанного Михалка достал из-под подушки новую вышитую рубаху и белые полотняные штаны и показал Сроли, сказав, что это дочь из деревни недавно привезла отцу в подарок — все, что нужно для похорон.

И затем, чтобы подкрепить добрую мысль, которую высказал Сроли, Михалка доверительно рассказал, что он у дочери хранит маленькую кубышку, вдобавок она откармливает поросенка, так что хватит на поминки, имеется и вино, чтобы помянуть его добрым словом.

При этом он поведал Сроли и о некоторых приметах, которые он наблюдает в последнее время и которые свидетельствуют о том, что ему в самом деле надо готовиться в путь, что час его настал.

Вот, к примеру, несколько примет: помыв после ужина миску, он ставит ее, как всегда, донышком вниз, а утром находит ее перевернутой — дном вверх. Или, в последнее время, каждое утро, выходя из избы, он спотыкается о порог, как если бы у него оторвалась подметка и он ею зацепился, а на самом деле обувка цела. И каждый раз у него такое чувство, будто кто-то толкает его обратно, когда он выходит из дому, словно напоминая, что во дворе ему уже делать нечего. И еще, и еще! Но главная примета — вопли Алтера. Если бы Сроли слышал, как эта несчастная душа, этот убогий брат хозяина Алтер кричал сегодня в своей голубятне! Никогда еще он так не кричал. Верный признак: скоро что-то случится, домовой проголодался, требует жертвы…

— Все это началось с тех пор, как приехал этот самый… — шепнул Михалка, таинственно оглядываясь, а кого он имел в виду, не объяснил, не назвал по имени.

— Кто «этот самый»? — спросил Сроли.

— Второй брат хозяина. Гость, я хорошо знаю — он не раввин, не праведник, а колдун… из ваших и водится с домовым, — еще таинственнее, как магическую формулу, произнес Михалка.

Затем он сообщил Сроли шепотом, что знает этого человека издавна, когда тот приезжал в гости. Но никогда он не вел себя так странно, как на этот раз.