Менахем наконец поднялся и, держа список в руке, направился к двери. Гителе пошла проводить его. Стоя на пороге, она продолжала думать — а не остался ли кто забытым…

— А? Как ты полагаешь, Менахем? Кажется, никого не забыли? Всех записали? Подумай!

— Всех, всех.

— Так не задерживайся, иди скорее и всех приглашай. Никого не пропусти! Да не забудь также купить свечей… И для подсвечников, и для канделябров!

— Хорошо, хорошо, Гителе.

В тот вечер столовая и все комнаты в доме Мойше были празднично убраны и залиты светом. В столовой — от стены к стене — стоял широкий стол, накрытый белой скатертью. Этот стол был предназначен для самых именитых гостей, и в соседних комнатах тоже были накрыты столы, но для менее почетных гостей.

С потолка в столовой спускалась лампа, в простенках, между окнами, висели канделябры, в которых горели свечи.

Обслуживали гостей несколько человек, и среди них Менахем со своей грязноватой бородкой буро-медного цвета, с по-детски рассеянными, как будто ничего не видящими глазами. Он и сегодня был таким же небрежным, как всегда, — в расстегнутом кафтане, в сдвинутой набок шапке. Гителе оделась, как и полагается в большой, торжественный праздник: на ней было черное шелковое платье, отороченное стеклярусом, с буфами на рукавах и сборками на груди; на плечах большая вышитая шаль. В ушах ее были продолговатые двухъярусные бриллиантовые серьги, на руках золотые перстни, на шее — золотой медальон в виде сердечка. И все же сегодня Гителе выглядела не так, как во время веселых праздников, — на голове у нее был не парик, а белый шелковый платок.

Она стоит у стола, принимает из рук Менахема тарелки и через головы сидящих ставит их на стол. Каждый раз, когда руки ее освобождаются, она закладывает края платка за уши и туже затягивает узел у подбородка.

Она то и дело наклоняется над столом, одно отодвигает, другое придвигает, смотрит кому что подать, чтобы никто не был обделен, чтобы все были довольны. Помогают Гителе обе дочери; старшая Юдис очень общительная, подвижная; лицом похожа на мать, а характером и манерами — на отца. Она, как и Мойше, чувствует себя легко и непринужденно в любом обществе и, подобно отцу, постоянно щурит глаза.

Младшая дочь Нехамка ростом в отца, застенчивая, замкнутая, она всегда старается держаться возле матери и неловко чувствует себя при посторонних. Каждый раз, когда кто-нибудь обращается к ней с каким-либо вопросом, она теряется, краснеет и не знает, куда девать руки и спрятать глаза.

Сам Мойше, одетый по-субботнему, подпоясанный, — во главе стола.

Он часто встает со своего места, наливает вино — то одному, то другому, и все, к кому он может дотянуться, окружены его гостеприимным вниманием и не нуждаются в том, чтобы их обслуживал еще кто-нибудь.

Другие столы, где сидят менее почетные гости, обслуживают не столь почетные люди — прислуга, бедные родственники, внуки Мойше; крайние столы занимают бедняки и нищие. Они не отводят глаз от стола, смотрят главным образом на то, что подают; они тянутся руками к горам хлеба и булкам, лежащим на тарелках и прямо на столах. Уничтожив одно блюдо, они с нетерпением ждут следующего, глядят по сторонам хмуро, неприветливо, говорят мало, не обращаются ни к знакомым, ни к тем, кто им подает. А слуги с пренебрежением и насмешкой наблюдают за тем, как они торопятся насытить свои бездонные желудки. Беднякам подают кое-как, отворачиваются, чтобы не видеть их прожорливость и жадность.

А за столом в столовой сидят самые именитые и знатные гости — купцы, почтенные горожане, которые держат большие носовые платки в задних карманах сюртуков и в случае надобности спокойно, неторопливо их достают и с большим достоинством употребляют.

Там же сидят хасиды, которые молятся с Мойше в одной молельне и ездят к тому же ребе, что и он. Эти ведут себя не так чинно — они держат свои носовые платки за пазухой, так что при надобности они под рукой. Их достают и убирают торопливо, не глядя, механическим движением руки.

Во всех комнатах светло, празднично. Красный от возбуждения Менахем мечется между столовой и кухней, по дороге натыкаясь на бегущую прислугу; они наступают друг другу на ноги, а то и сталкиваются лбами.

Прошло некоторое время, и гости изрядно закусили и выпили. Стало шумно, некоторые уже даже кричат. Бутылки переходят из рук в руки, разговаривают уже все сразу, ничего не возможно понять, обращаются к сидящим у противоположного конца стола, то и дело начинают полупьяный разговор, размахивают руками, к кому-то неведомому взывая, потом, опомнившись, смущенно улыбаются.

Из-за стола поднимается человек и танцующей походкой выходит на середину комнаты, тащит за собой другого, тот третьего. А там встают и другие, и за столом уже никого нет, а в середине зала теснота — все кружатся в танце.

Начинают танцевать молодые гости, более подвижные и здорово выпившие, потом к ним присоединяются пожилые — солидные, трезвые. Старики тоже входят в хоровод — они разнимают руки двух танцующих и становятся между ними. Хасиды держатся все вместе и танцуют, склонив головы, положив руки на плечо стоящего рядом или держась за его пояс.