— Она говорит на двух языках лучше тебя. Что еще нужно, чтобы тебя убедить?

— Ты знаешь, чем мы рискуем.

— А ты знаешь зачем?

— В прошлый раз нам сказали «нет».

— Тогда она была грудным ребенком.

Долгая тишина, слышно только потрескивание поленьев в камине и завывание ветра в трубе. Мужчины мрачно смотрят на фотографии: восточные черты лица, миндалевидные глаза, светлые волосы, рыжие волосы, темная кожа, светлая кожа. Такие разные мальчики и девочки, которых что-то объединяет.

Скоро станет известно, что именно.

Стены дома трещат под толстым слоем снега. Высоко в ледяном ночном небе медленно движутся звезды.

— Не хотелось бы допустить ошибку, — снова вступает в разговор высохший мужчина.

— А ты никогда их не совершал?

— Я стараюсь. Тем более, ничего хорошего людям я не делаю. Ты знаешь.

Мужчина с бородой покашливает, намекая остальным, что не стоит ссориться. Потом говорит:

— Не надо слишком волноваться. Решать пока рано. Мне нужно знать, куда везти карту.

— А куда ты ее спрятал?

Он показывает остальным старый чемоданчик для документов.

— Этот не должны досматривать.

— Надеюсь. И даже если кто-то его заметит…

Неожиданно худой мужчина замолкает.

Снаружи слышен шум. Шаги по снегу. Сапоги. Скулят собаки. Дикий вой.

Волки.

Все трое вскакивают.

— Теперь вы мне верите? — кричит бородатый мужчина, подбегая к окну.

Он не успевает добежать: дверь дома сотрясается от удара. Входит человек. На подошвах сапог шипы, чтобы ходить по льду. Человек сбрасывает термомаску и перчатки, скидывает капюшон, обнажая густую гриву черных волос.

— Извините за опоздание… — говорит женщина с обезоруживающей улыбкой. — Мне нужно было узнать, где все начнется.

Она щелчком отстегивает шипы с подошв.

Захлопывает дверь, оставив снаружи упряжку, которую везли волки.

И говорит:

— Все начнется в Риме.

ЛОВУШКА

Электра находилась в ожидании.

Она уселась по-турецки, держа в руках веревку, приводящую ловушку в действие. Она замерла. Безмолвна, как окружающие ее старые шкафы в тени, один темнее другого.

Дыхание Электры замедленно и еле слышно. Пыль оседала прямо на нее, но она не обращала на это никакого внимания.

«Выходи, выходи…» — призывала она, еле заметно шевеля губами.

Она ждала, сжимая веревку и вглядываясь в темноту. Где-то далеко гудели котлы, накачивая горячую воду в батареи гостиничных комнат. Счетчики медленно тикали, каждый в своем ритме. В подвале царила пыльная тишина.

Гостиница, город — все это казалось ужасно далеким.

Не холодно.

На календаре — двадцать девятое декабря.

Это было начало. Но Электра еще ничего не знала.

Раздался еле заметный шум: Электра поняла, что мышь приближается. Цок-цок, — донесся стук маленьких лап по полу где-то в темноте.

Электра чуть натянула веревку, довольно улыбаясь: «Непобедимый запах овечьего сыра».

«Еще никто не устоял перед овечьим сыром», — всегда говорила тетя Линда, когда заходишь на кухню.

Цок-цок. И тишина. Цок-цок. И опять тишина.

Мышь понюхала воздух, осторожно следуя за ароматом.

«Почти попала в ловушку», — подумала Электра, поставив большой палец на веревку. И задала немой вопрос: «Когда же ты попадешь туда, глупая мышь?»

Она сделала простую ловушку: кусок овечьего сыра и старая коробка из-под обуви, опирающаяся на старую ручку от зонтика. Стоит дернуть веревку, и коробка упадет на мышь. Единственная проблема — в темноте сложно определить, когда мышь доберется до сыра.

Нужно было довериться инстинкту. А инстинкт говорил, что еще рано.

Электра ждала.

И еще чуть-чуть.

Цок-цок. И снова тишина.

Электра обожала такие моменты. В любом продуманном плане самое прекрасное — те минуты, когда ты ждешь триумфального завершения.

Она уже предчувствовала, с каким обожанием посмотрит на нее отец, когда выйдет из своего микроавтобуса. И как закричит от ужаса тетя Линда, когда увидит мышь, мертвую и одеревеневшую, на веревочке, как и положено мертвой и одеревеневшей мыши.

А другая тетя, Ирэн, просто сказала бы: «Ты не должна играть в подвале. Это очень опасный лабиринт». И добавила бы, хитро сверкнув глазами: «Никто не знает, куда ведет этот лабиринт».