— Мне хватает реальности, — как-то слишком серьезно шепчет он.

…

Он говорит, что у меня красивые глаза. А я не знаю, не могу узнать. И, наверное, никогда уже не узнаю.

Машина снова наполняется звуками классики. Такое смутное чувство, что это Шопен. И мне хочется танцевать, зажмурить глаза, чтобы не видеть даже темноту, и танцевать. Кружиться вместе с листьями в их осеннем вальсе.

С трудом мне удается найти ремень безопасности. Пристегиваюсь. Потому что Ким едет слишком быстро — чувствую.

Мне уже все равно, куда мы едем. Плевать, что со мной будет через час, через минуту. Мне все равно, потому что единственному человеку, которому я доверяла, оказывается, нельзя доверять.

И все же я почему-то вспоминаю, как тогда, пять лет назад, он спас мне жизнь. Я тогда еще не знала, что Ким — это Ким, что потом он станет моим единственным другом.

Я жалею только о том, что перестала видеть именно тогда, когда его руки впервые подняли мое тело. Я была почти мертвая, напрочь разбитая. А потом я стала еще и слепой.

Когда меня выписали из больницы, я привела Кима в офис. О таких местах людям нельзя знать по определению. Мы, конечно, говорим просто "офис", но подразумеваем под ним нечто другое. И Начальнику, как ни странно, Ким понравился.

А я вскоре ушла. Какой от тебя прок, если ты ничего не видишь?

Я выныриваю из воспоминаний: кто-то дергает меня за плечо.

— Ты думаешь, я и вправду бы так сделал? — спрашивает Ким, и я делаю вид, что не могу понять, о чем он говорит.

— Что сделал? — отвечаю со всей злостью, но опять не выходит. Я отвратительная актриса.

— Думаешь, я выдал бы им тебя?

Я молчу. В этот раз я просто не хочу лгать.

Он говорил мне, чтобы я стояла на месте, не дергалась. Просто не шевелилась.

Он говорил мне, чтобы я не пыталась его обмануть.

Говорил, что убьет меня, если я сделаю хотя бы один шаг. Я не поверила. Он выстрелил.

И его ужасное морщинистое лицо, покрытое омерзительными оспами, было последнее, что я увидела в своей жизни.

Ким тоже говорит, что мне не надо лезть не в свое дело. И я снова не верю.

…

Теперь я понимаю, почему слепым так тяжело в больших городах. Слишком много шума.

И самое страшное, что я слышу все: слышу, как еще только начавшие свой день клубы сотрясаются от грубой музыки как при сильнейшем землетрясении; слышу каждое слово, произнесенное в пределах моей слышимости; слышу бесконечные клаксоны автомобилей… Единственное, что успокаивает: среди всей этой какофонии я по-прежнему слышу его тяжелое дыхание.

— Ким?.. — окликаю. Но он не отвечает. — Ким?

Снова молчание. Чувствую, что машина начинает тормозить. Мне решительно плевать, куда он завез меня, сейчас это не имеет значение.

— Ким? Чертов ублюдок, ты слышишь меня?!

Я медленно начинаю вскипать. В таких случаях меня бесит в нем все, все — от ковбойских сапог до вечной ухмылки. Со злости ударяю кулаком по приборной панели, но понимаю, что только отбила себе руку.

— Мне нравится, когда ты злишься. — Я слышу его заносчивый шепот прямо над моим ухом. Где-то рядом. Он дышит мне в ухо и снова улыбается — знаю эту его особенность наизусть.

— Ким?.. — уже более мягко спрашиваю я, но слышу только, как хлопнула водительская дверца. А уже через мгновение все мое тело обдает свежим осенним ветерком. Особенным чикагским ветерком.

Он помогает мне выбраться.

Наступив в лужу, я снова чертыхаюсь.

— Ты такая предсказуемая, Кесс, — смеется он.

Уже не "Кесси", а "Кесс". И мне кажется, что Ким слишком много себе позволяет.

…

— Вы верите в Бога, мисс? — спрашивает голос. Незнакомый. Потусторонний. В смысле, по другую сторону от меня.

Когда-то мне уже задавали подобный вопрос, и я ответила "нет". Ответ был неверный ответ, заведомо ложный. Эта крохотная ошибка почти стоила мне жизни.

Еще никогда мне не удавалось отвечать на подобные вопросы верно. Это как коробка с сюрпризом: никогда не знаешь, окажется ли там озлобленный геккон или же на тебя брызнет кислотой. В любом случае, ты остаешься в проигрыше. Вот и вопросы с изюмом я ненавижу в этой жизни больше всего.