— Наверное, он говорил про другую Кесси. Ты перепутал свое место в самолете, — язвительно замечаю я и, схватив свою чашку с кофе, резко удаляюсь вдоль уже знакомых стен. Не вижу, но чувствую.

Кофе в моей руке плещется, обдавая меня крохотными колкими порциями кипятка.

Сжимаю губы, чтобы не вскрикнуть и не показаться слабой.

Оказавшись в комнате — в "своей комнате" — я быстрым движением опускаю чашку на прикроватную тумбочку — наугад, авось попаду, — и, уже чувствуя подступившие к горлу рыдания, бесчувственным мешком валюсь на кровать. Мне как никогда обидно.

Он и вправду так обо мне думает? Думает, Кесси — редкостная сволочь, смертельной петлей затягивающаяся у него на шее? Я для него как балласт — тяжкий груз, который сбрасывается при первой надобности.

Я уже чувствую, как по щекам нещадно катятся слезы, а в горле вновь становится сухо и гадко, как будто я одним махом проглотила горсть этих самых "успокоительных" и не сделала следом ни глотка воды.

Мне хочется рвать и метать, хочется достать Кима из-под земли и от обиды надрать ему задницу. Хочется плюнуть ему прямо в лицо, высокомерно, надменно. Хочется быть такой, какой он меня себе и представляет. Хочется быть гадкой, злобной сучкой, вечно сующей нос в чужие дела.

Начинает раскалываться голова, и у меня такое ощущение, что успокоительное Шона на меня имеет ровно обратный эффект, нежели наверняка написано на упаковке.

И все же пора признать. Я законченная истеричка, которая окончательно съехала с катушек, к тому же страдающая манией преследования.

В этот день я больше не звоню Киму домой, даже чтобы послушать его голос на автоответчике. Упорно делаю вид, будто его и вовсе не существует. Это как если бы он умер.

Это как если бы вместе с ним умерла и часть меня.

…

Шон возвращается вечером, но помимо его дыхания в прихожей слышен омерзительный женский смех. Такой звонкий, заигрывающий.

Я не ревную — мне плевать на Шона, — но уже само существование этой незнакомки доводит меня до белой горячки.

Я думаю, что они останутся там, внизу, будут заниматься, чем хотят: будут трахаться, пить мартини и обсуждать непутевую Шонову квартирантку. Но шаги почему-то все ближе к "моей комнате", и мне это не нравится.

Как в дешевых фильмах ужасов: я слышу, как медленно, со скрипом поворачивается ручка двери, и некоторое мгновение в воздухе стоит тишина. Затем Шон осторожно откашливается, джентльмен до мозга костей, и делает осторожный шаг, переступая невидимую границу моего мира. Его спутница следует за ним. У нее звонкие каблучки — я слышу.

— Кесс, к тебе можно? — как ни в чем не бывало спрашивает Шон. Как будто мы с ним сто лет знакомы и старые соратники по мыслям и рюмкам. Если ему интересно, я вообще не пью. Меня тошнит от алкогольного запаха.

— Ты уже вошел, — раздраженно отвечаю я, между тем, прекрасно понимая, что не могу командовать им в его же доме. В этот момент я действительно похожа на стерву.

— Кесс, это Дженнифер. Джен — это Кесс.

Чувствую, как эта самая "Дженнифер" по-хозяйски садится рядом со мной на кровать.

— У тебя замечательное имя, — щедро сдобрив свой голос ядом, обращаюсь я к девушке.

— Да что ты, — она отвечает растерянно, явно смутившись. Мне хочется смеяться в полный голос, смеяться злорадно и торжествующе. Какие же они все придурки!

Я вспоминаю недавнюю афишу и добавляю:

— Прямо как в фильме "Тело Дженнифер", ты ведь смотрела? — Затем делаю небольшую театральную паузу. Я уже знаю, что и Шон, и эта Дженнифер уже успели раскусить мои ядовитые настроения. — А вот я не смотрела. И никогда не посмотрю. А ты, Дженнифер? Или тебя лучше звать Джен?

Я прекрасно чувствую неприкрытую растерянность девушки, пораженную моим открытым сквернословием. Наверное, она быстро взяла себя в руки, потому что мне кажется, что теперь она мило улыбается. Дженнифер осторожно берет мою ладонь и сминает ее между своих.

Фу, нежности телячьи, меня сейчас стошнит, ей-богу!

— Кесси, тебе не стоит меня опасаться. Я твой друг. — "Она что, разговаривает с душевно больной?" — молнией проносится у меня в голове. — Ты ведь друг Кима, а друг Кима — мой друг.

Мне кажется, что сейчас по закону жанра она сейчас скажет фразу, которая ножом вопьется мне прямо… Нет, не в сердце. В почки.

Но эту фразу говорит не "Джен" — полный искреннего добродушия Шон: