Слова лились из моих уст сами собой, и говорила я так искренне, как будто душа Дейзи была неразумным младенцем. Время проходило незаметно, и, сидя возле постели девушки, я то молчала, то начинала молоть какую-то бессвязную чепуху обо всем на свете: о том, как я скучаю по маме и по отцу, как тяжело мне теперь было без Теда, как волновала мою душу разразившаяся на Аваллоне буря. Я не боялась ненароком проболтаться о чем-нибудь важном, потому что Дейзи меня сейчас вряд ли слышала, а если и слышала, то только потаенным краешком сознания. С ней я могла быть полностью откровенна.

Говорят, если двое знают секрет, то это уже и не секрет вовсе, но я чувствовала, что Дейзи понимает меня и никогда не раскроет самую главную тайну моей жизни. Я была полукровкой. Тьфу ты, даже звучит омерзительно.

В таком состоянии я просидела у мирно спящей девушки час, другой… затем я и вовсе потеряла счет времени, и лишь в голове у меня невидимые часы отбивали последние минуты до долгожданного пробуждения.

Да, именно так это можно было назвать. Пробуждение после долгого сна.

И я будто оживала вместе с Дейзи. Просыпалась, вновь возвращаясь к нормальной жизни, покидая мир грез и несбывшихся надежд, оставляя тот мир, в который мне было уже не вернуться. И я должна была принять это как данное — то, что осталось за чертой, уже не возвратить. Мне уже снова не оказаться в тронном зале черной эльфийской королевы и не предотвратить то, что какая-то маленькая тень смогла спровоцировать меня отдать свою кровь во имя вселенского зла. Было уже ничего не изменить, не предотвратить, и я начала понимать это только сейчас, слушая тихое размеренное гудение больничных аппаратов.

Внезапно ладонь Дейзи, зажатая в моей руке, едва заметно дрогнула. Я ждала именно чего-то подобного — признаков жизни, стремления выкарабкаться из темной ямы, в которой оказалась девушка.

Мое дыхание участилось, и я вся обратилась в слух, распознавая в каждом вдохе Дейзи что-то новое, как в симфонии чувствуешь прежде не звучавшую ноту. Подсознательно я каждый шорох, каждый свист воспринимала как знак.

И в то, что все будет именно так, как сказал Тед, я верила как никогда.

Сначала дернулось ее правое веко, и это движение тут же отобразилось на мониторе компьютера резкими частыми всполохами.

— Сестра! — крикнула я что было сил, чувствуя волнительную дрожь в голосе. Мой голос эхом отдался в коридоре, а уже спустя мгновение послышались частые звонкие шаги.

Врач влетела в палату со скоростью ветра. Она была не старше самой Дейзи — еще совсем юный, едва распустившийся цветок — но в глазах этой девушки виднелся уже какой-то жизненный отпечаток усталости. Наверное, слишком много людей умерло у нее на руках.

Не говоря ни слова, женщина подлетела к аппаратуре и принялась резво нажимать там какие-то кнопочки. Затем она резким жестом указала мне на дверь, и я тут же повиновалась. Случай был не из тех, когда я хотела сопротивляться.

Тяжело дыша, я затворила за собой дверь и тут же ринулась к прозрачному пластиковому стеклу, через которое было видно все, что происходило в палате, правда за счет грубой фактуры поверхности изображение получалось нечетким и немного размытым, но общую картину движения можно было уловить.

Вот врач стянула с Дейзи кислородную маску и начала возиться с проводками, подсоединенными к ее венам: какие-то она отсоединяла, а какие-то наоборот вставляла. Ее руки работали быстро и слаженно, наизусть зная весь процесс "пробуждения". И тогда я поняла, что вовсе не скорбь отражалась в ее глазах, а счастье оттого, что столько людей ожило у нее на руках. Это было не отражение смерти — жизни.

Я просидела в коридоре около часа. Время шло, а белоснежная дверь так и оставалась закрытой. В какие-то мгновения мне казалось, будто кто-то нажимает на ручку двери, но это была всего лишь игра моего воображения. Слишком велико было мое нетерпение вновь обнять Дейзи — мягкую, теплую, а не безжизненную, точно кукла.

В суматохе я совсем забыла позвонить Саймону. Теперь он был просто обязан приехать сюда, чтобы увидеть, как пробуждается Дейзи. Она оживала.

Тед сдержал свое обещание.

…

Я возвращалась домой уже затемно и очень удивилась, когда заметила, что на ферме дяди Рея почти везде горел свет. Обычно дядя уединялся на кухне, брал свежую газету и в одиночестве наслаждался "Ковбоем" с Диком Мелсоном. Но сейчас горели окна в гостиной, прихожей и даже кое-где на втором этаже.