— Он… Это самый совершенный жеребец, которого я когда-либо видел в своей жизни! Иногда мне кажется, что он пытается мне что-то сказать, но не может. Иногда мне кажется, что он не такой, как все. — Последние слова дядя произнес тихим шепотом, опустив лицо в раскрытые ладони.

— Дядя Рей, ты сам себе противоречишь. Если тебе не нравится Шварц, то зачем держать его? — Я уже начинала злиться, но не на дядю, а на себя, потому что эта история уже порядком начинала мне надоедать.

Дядя не ответил.

Мне хотелось закрыть руками уши, зажмурить глаза и кричать: не верю — не верю — не верю!.. Но я не могла не поверить. А все этот холм! Этот чертов холм, который внезапно исчез ни с того ни с сего!

Все это казалось бредом, абсурдом, полнейшей чепухой. Говорящая лошадь? Вы, что, приняли меня за умалишенную? Любой ученый скажет вам, кто вы такой, если вы хоть заикнетесь о говорящей лошади! А исчезающие холмы? Хотите кому-нибудь рассказать об этом? Да вам уже палата в сумасшедшем доме приготовлена!

Я стала подниматься на второй этаж, глотая непрошеные слезы. Я не знала, почему мне так хотелось зарыдать. Возможно, это был протест. Против всех и вся. Я уже почти мечтала о том, чтобы вернуться домой в Мельбурн к "милой" Ллевелин.

На лестничной площадке находилась большая выемка, в которой мы с братом любили возиться, когда были детьми. И, как будто я вновь та самая пятилетняя "Джинджер", как всегда называл меня дядя, я залезла в углубление, поджала коленки к подбородку и принялась наблюдать за тем, что творилось в поместье через маленькое окошечко.

Рогатый полумесяц уже выполз на ночное небо, и в мягком лунном свете перед моими глазами открывалась вся долина. Ровные поля с шелестящей в ночи мягкой травой и редкие полуголые деревья, с каждой минутой теряющие все больше и больше листьев своего прекрасного наряда. Наступала осень — такая, какой она и должна была быть: холодной, мрачной, мерзкой. Но в такие дни фотографии получаются особенно удачными, и при этом каждая осень неповторима. Можно хоть до бесконечности снимать падающие листья, и ни один кадр не будет похож на другой.

Я любила этот край, как может только Стеф любить походы по магазинам. Но я не могла здесь остаться. Я просто боялась сойти с ума.

Даже если то, о чем говорил дядя Рей, правда — а это определенно не может быть правдой — то мне тем более нужно уезжать. Этот мир — придуманный — не для меня. Я хочу стать частью лишь того мира, который знаю.

Внезапно небо разразила гроза. Она была яркой, резкой. От неожиданности я вздрогнула, а затем прикрыла себе рот ладонью, чтобы не закричать.

В темноте гроза осветила холм с огромным дубом и привязанными к нему качелями, на которых прямо сейчас кто-то качался. Может быть, ветер? По крайней мере, мне хотелось верить, что это был именно он.

Второй день подряд я почти не спала. Временами проваливалась в какую-то легкую полудрему, но быстро возвращалась в реальность. Сон был беспокойным, прерывистым. Я то пропадала, то вновь появлялась. Фантазии в моей голове смешивались с черно-белыми снами, и в каждом сне я видела одно и то же: одиноко стоящий в долине холм и маленькую девочку, раскачивающуюся на качелях. Лица девочки было не разобрать, но она почему-то казалась мне очень знакомой. Как будто я всю жизнь ее знала.

Я проснулась от резкого света, ударившего прямо в лицо. Распахнув глаза, я поняла, что это солнце играет лучами и ненавязчиво пытается меня разбудить. Оказывается, я так и заснула в углублении на лестничном пролете с маленьким окошком, через которое открывался великолепный вид на восточную часть фермы.

Как я и ожидала, вдалеке вновь расстилалась знакомая долина, идеально ровная. Без единого выступа. Без всякого холма.

И я вновь напомнила себе, что в Мак-Марри быстро сходишь с ума. Подумаешь, холм! Сегодня он есть, а завтра его нет.

С вечера я немного остыла в своем желании уехать обратно в Мельбурн — теперь это решение казалось мне уже не таким правильным. На свежую голову и думалось как-то лучше. Так что с отъездом я решила повременить и отложила этот вопрос на вечер, на то время, когда я вернусь из школы. Если мне понравится класс или учителя (или пусть даже местный кафетерий), я останусь. Как-нибудь разберусь с говорящими лошадьми и прочей ерундой.

Умывшись в маленькой ванной на втором этаже, я оглядела себя в зеркало. Я узнавала себя: синеватые глаза, каштановые волосы, тонкие губы… Все это, казалось, было моим, знакомым, прежним. Хотя, признаюсь, я была немного разочарована: все произошло совсем не как в тех фильмах, где главная героиня смотрела в зеркало и не узнавала себя. Я же совсем не изменилась. Было такое ощущение, что вчерашние приключения должны были оставить на мне какой-то свой особенный след: сделать меня чуть серьезнее, глаза чуть темнее, да и вся я должна была стать чуть взрослее. Но я не была главной героиней остросюжетного боевика или сопливого женского романа. Я просто была собой, и это казалось мне немного странным.