Как я ни торопился, а все-таки, когда управился с этим, солнце уже садиться начало. Я скорее нарвал арбузов, бегом перетаскал всё на телегу, и мы поехали.

Пеганка отдохнула и теперь бежала опять хорошо. Я пошевеливал ее вожжами, старался поспеть домой до захода солнца. Бабка сидела позади меня на арбузах. В самом задке у нас лежали дыни, и она смотрела, чтобы они не попадали.

У Глиняного оврага я обернулся, вижу — сзади нас на дороге дыня лежит. Я чуть не заплакал:

— Бабушка, опять ты не смотришь! Вон дыню потеряли.

— Дыню потеряли!

— Застряли?

— Вон, дыня!

— А-а!.. Ну, подыми.

Я сбегал, эту поднял, за ней — другая, подальше немного. До той добежал — еще видно, две сразу. Ну, куда же мне, разве я утащу четыре штуки? Я только одну взял и побежал — заворачивать Лошадь назад. Уже полдороги пробежал — смотрю, Пеганка тронулась и пошла от меня вперед. Сначала тихо, шагом, потом все скорее, скорее, потом припустилась рысью. Я кричу:

— Бабушка, куда ты? Постой же, бабушка!

Она сидит на арбузах, трясется и ничего не слышит. Вот тетеря глухая!

Я бросил дыню и понесся догонять. Весь овраг обогнули, тогда только я догнал и прыгнул на телегу. Вырвал у бабушки вожжи, остановил Пеганку, спрашиваю:

— Ты что, бабушка, сбесилась, что ли?

— Чего?

— Зачем ты хотела уехать от меня?

— Я не уехать, мне кобылу жалко: навалили на нее целый воз да сами еще сидим. Ты молоденький, и пробежишь, так не беда.

— А как же дыни-то?

— Какие дыни?

— Попадали которые.

— И-и, родимый, я уж, и забыла про, них. Старая становлюсь, намять у меня плохая…

Мы завернули и поехали подбирать дыни. Нашли восемь штук. Пять совсем разбились, и мы их бросили, а три были целые, только немножко треснули. Я положил их на телегу и сказал:

— Ну, теперь смотри, бабушка. Я шибко поеду. Если еще потеряем что-нибудь, я про тебя все расскажу.

— Нет, не потеряем. Зачем терять? Мы лучше сами съедим.

Я ударил Пеганку вожжами. Она дернула и с места взяла рысью. Я крикнул:

— Держись, бабушка!

Поглядел — на возу никого нет. Лежат арбузы, в задке дыни, даже треснутые на месте, а бабки нет. Поглядел дальше — она на дороге. Лежит, ворочается, встает. Руки у меня сами собой потянули за вожжи. Пеганка встала. Я спрыгнул к бабке:

— Что, бабушка, убилась?

— Ну что это я убиваться буду! Тут мягко, — вишь, пыль какая.

Приехали домой — уже темнело. Я, чтобы не сразу отвечать, стал отпрягать Пеганку. Бабка слезла и пошла в избу. Навстречу ей вышел дядя Антон — злой, нахмуренный.

— Здравствуйте, с добрым вечером. Скоренько вы! Духом съездили. Чего доброго, еще растеряли половину.

— Чего?

— Хоть половину привезли, говорю?

— Зачем растрясли? Вот они, все целы.

Он махнул на нее рукой и направился ко мне. Я отстегиваю вожжи, а у меня руки трясутся — никак не могу отстегнуть.

— Ну как, хозяин, а?

И начал расспрашивать меня: почему долго, почему Пеганки тяжело дышит, почему дынь мало?

Спрашивает и смеется. А у самого брови нахмурены, вот-вот ударит. Я сперва отмалчивался. Потом вывел из оглобель Пеганку, стал перед ним и говорю:

— Я тут не виноват. Это всё…

Вдруг открылась дверь в сенки, и стало слышно, как тетка Анисья ругает там бабку: как собака, накинулась на нее. Дядя Антон наступает:

— Если не ты, так кто же виноват: Пеганка, что ли?

Я вспомнил еще, как давеча бабка плакала над своими руками. Вспомнил и вместо ответа отдал дяде Антону Пеганку, а сам пошел домой. Он только пробурчал мне вслед:

— Хозяева! В рот вам мякишу!

Так и не взял он меня на мельницу. И все бабка виновата. А что же с ней сделаешь? Старая ведь она, глухая.

Красный фартук

Она, Варя, всегда такая была. Скажет ей мать ложки вымыть — она не хочет: руки будут мокрые. Пошлет в кооперацию — она весь день проходит. Оставит поиграть с маленьким Васькой — она убежит на улицу, а Васька без нее глины наестся.

Старшая девочка, Оля, пасла гусей, помогала матери обед готовить, поливала огород, подметала избу. А Варя ничего не делала.

Один раз мать собралась в поле, бахчи полоть, а Варе сказала:

— Отгони гусей на болото — Оле нынче некогда будет.