После этого мы долго разговаривали все вместе. Отец прижимал меня к себе и целовал. В будочке, закрытый от людей, сидел председатель сельсовета и подсказывал, что надо говорить. Только я без него помнил все. Я не слушал. Мне хотелось поглядеть на народ, но Анна Федоровна запретила нам смотреть туда. А то еще заглядимся и собьемся.

Потом к нам стали приходить мужики. Отец рассказывал им про войну, как там мучают и убивают народ. Они качали головами и ругали царя.

Когда закрыли занавеску, Анна Федоровна похвалила мена, сказала, что я играл очень хорошо.

Во втором действии я только в самом конце выбежал на сцену, крикнул: «Тятя, тятя, урядник приехал!» и опять убежал.

Зато в третьем мне надо было много говорить. Отца нашего арестовали и увезли в тюрьму. В селе после этого был бунт. Мужиков тоже много арестовали. Казаки посвязали им руки. Урядник допрашивал их и бил нагайкой. Я зашел на сцену, увидал его и заплакал:

— Зачем ты нашего тятю увез? Дурак!

Казаки оттащили меня и держали за руки, пока он бил одного мужика. Дальше надо было, чтобы урядник мена тоже сперва допрашивал и потом побил, а казаки бы скрутили мне руки и арестовали.

Но тут, пока меня держали, я нечаянно глянул туда, на народ. Там было темно. Не то что людей, даже лиц не видать. Одни глаза — тысяча, наверно. И все на меня смотрят. Я хотел отвернуться — и опять глянул, поближе, в первый ряд. Там сидели Митька, Серега, Васька… Эх ты, а это кто? Алёнка! Ну да, она. Вот тебе раз! А говорила — не придет…

Наверно, я долго смотрел туда. Когда отвернулся, председатель из будки сердито шептал мне:

— Да говори же ты, поросенок! Гришка, а Гришка!

Передо мной стоял урядник. Надо было ему говорить что-то, а я все забыл. Председатель захрипел на меня из будки:

— Да ты что, очумел, что ли? Вот гад!

У меня все перепуталось, и я, — должно быть, со страху, — заорал точь-в-точь как председатель:

— Да ты что, очумел, что ли? Вот гад!

Не глядел в будку — председатель шипит:

— Ах, паршивец! Ах, поросенок грязный! Так бы вот и стукнул тебя!

Урядник тоже сбился и повторяет за ним:

— Ах, паршивец! Ах, поросенок грязный! Так бы вот и стукнул тебя!

Я подумал, что, может, так и надо; может, я правильно все говорю. Но председатель из будки грозил мне кулаком. Он был весь красный, злой — вот кинется на меня. Значит, неправильно я, по-другому надо. А как? Я, что ли, знаю? Чем злиться, лучше бы показал, как надо.

Я взял и погрозил уряднику кулаком — лишь бы сделать что-нибудь. Потом обругал его. Он бросился за мной, а я от него под стол. Тогда он заорал:

— Казаки! Держите его, ловите! Дайте мне его, я ему все ребра обломаю…

Казаки ловить меня кинулись. Я прошмыгнул у них между ног да в дверь — и убежал со сцены. Выскочил за перегородку, смотрю — Анна Федоровна машет руками и шепчет:

— Занавес! Скорее занавес!

Урядник на сцене рявкнул:

— От проклятый! Убег! И занавеску задернули.

Вот хвастал, хвастал: «Я лучше всех, меня хвалили, Мишке велели у меня учиться!» — и дохвастал. Вес испортил. И себя спутал и других.

Когда закрыли занавеску, немного времени — вот как дыхнуть надо два раза — было тихо. Я думаю: «Ну, пропал теперь я! Засмеют ребята, по улице нельзя будет пройти».

Вдруг за занавеской народ захлопал в ладоши. Сильно, будто стена в овраге обвалилась. Кто-то закричал: «Гришка! Молодец!» За ним еще, еще. Открыли занавеску. Меня вытолкнули вперед. Анна Федоровна шепчет мне:

— Поклонись, поклонись!

А я у нее не пойму ничего.

Когда народ ушел, Анна Федоровна сказала:

— Никто не понял. Подумали, что так и надо. А знаете, может быть, и в самом деле так лучше, веселее. Уж очень было там печально.

Если бы она тут замолчала, так бы и кончилось все хорошо. А она под самый конец выговаривать мне вздумала. Да еще при людях.

— Ты, — говорит, — на сцене держишься, как у себя дома, великолепно. А из трудного положения как ты вышел — поразительно. Нет, ты талант, настоящий талант!

Ну, мальчишки узнали об этом и теперь меня задразнили: талант да талант.