Алеша в присутствии отца стушевался, как самостоятельный индивидуум, совершенно.

— Мой отец доктор Фокин — Гликерия Николаевна Сергеева, — стоя почти на вытяжку, отрапортовал он.

— Значит наша спонсорша и профессорская дочка. Очень приятно познакомиться, — и Фокин-старший, с профессиональным радушием, протянул свои мягкие, докторские руки и молодая женщина почувствовала, как ее ручку словно приласкали.

Она пунцово вспыхнула и вознегодовала на себя за это.

— Что сын, то и отец! Одного поля ягода, — сердито подумала она. — Но почтенный «Джек» — похлеще!

— Николай Николаевич никогда не писал нам, что у него есть такая прелестная дочка, — вежливо улыбаясь, но наблюдая молодую женщину серьезными глазами, продолжал Фокин. — Мы бы поспешили… Как поживает ваш батюшка, он в последнее время не баловал нас своими письмами. Не сердит ли он на нас за опоздание? — и он умело, по следовательски, допросил Лику об интересующих его вещах. В частности узнал, что Сергеев — профессор археологии, в настоящее время занят в одной филателистической фирме; что Лика родилась в Америке, что ей исполнилось 25 лет, она не замужем и служит переводчицей в ООН; что Сергеевы живут в зеленом пригороде Нью-Йорка, в собственном, уже давно выкупленном доме; что у них два автомобиля и что живут они, вдвоем с отцом, в сердечном согласии, но довольно скучновато.

— Это поправимо, мы позаботимся о развлечениях, — решив, должно быть, что для предварительного диагноза сведения достаточные, проговорил Фокин и незаметно зевнул. — Спишите теперь, Гликерия Николаевна, «отдохновение и покой», как говаривал Иван Никифорович Ивану Ивановичу, с вашего счета. (Опять литература! — взгрустнула Лика).

— Ну, а вы, молодой человек, как поживаете на новой родине? — насмешливо отнесся он к сыну.

Алеша бодро отвечал, что «поживает» он на новой родине не плохо, и поспешил доложить о дожидающихся у входа дамах.

— Может я их любезно турну, папа, — предложил он.

Фокин-старший пожевал губами и снова зевнул, видимо был утомлен.

— Нет, сын мой, «любезно турнуть» всегда успеется, — проговорил он наконец. — Пришли не дамы как таковые, а доллары. Или верней — дамы с долларами. Словом, для нас, безлошадных колхозников, комбинация довольно интересная. Я схожу проведать дам и, возможно, впоследствии займусь ими.

При этих словах у Лики на лице появилось некоторое недоумение, что не ускользнуло от Фокина.

— Докторских «правов» я, конечно, еще не имею, — пояснил он небрежно, — но. при наличии домашнего врача и мой совет может быть полезен… Но сначала, разрешите уважаемая Гликерия Николаевна, провести вас в госпиталь и познакомить с моей женой. Посещение парохода запрещено, но я надеюсь, что капитан, мой приятель, дело отрегулирует.

Капитан дело отрегулировал и через несколько минут оба Фокиных и Лика находились уже в крохотной, одиночной каюте, приписанной к судовому госпиталю.

Фокин отрекомендовал Лику жене, Анне Леонидовне, и поспешно их покинул.

— Буду обратно в самой скорости, — сказал он уходя. — Прошу тебя, Аня, меня извинить и вести себя паинькой.

Анна Леонидовна лежала неподвижно на узкой, пароходной койке и большими, серыми, как у Алеши, глазами, почти безучастно наблюдала пришедших. Первое впечатление Лики было, что эта еще не старая, красивая, но уже поблекшая женщина, жестоко и безнадежно больна. Лике вспомнилась ее покойная мать и острая волна жалости сдавила ей грудь. Ей захотелось упасть на пол у изголовья больной и горько заплакать. Но так как плакать, очевидно, было нельзя, то она неудобно, бочком, присела на единственный стул и начала, по возможности спокойно, дамский «конверсешэн». В разговоре, между прочим, определилось одно странное обстоятельство, на которое Лика обратила внимание лишь позднее. Анна Леонидовна, говоря о приезде семьи в Америку, о самой себе выражалась в том духе, что она еще не прибыла, находится где-то «там», дома, или, по другой версии, что она намеревается скоро вернуться обратно домой. По всей видимости в ее сознании была опасная брешь.

Алеша стоял все время в углу и по его тревожному, полному заботы и беспокойства, взгляду, Лика поняла, что он страдает и нежно предан матери.

В каюту неслышно вошла рослая, одетая в больничный халатик, крестьянская девушка. Ее простое, смуглое, с живыми глазами, лицо, толстые, с вплетенными лентами, русые косы, высокая грудь и большие, ладные руки, были породисты, народны, умилительны. Лике представилось, что словно цветок подсолнечника, с каплями росы и суетливой пчелкой, заглянул в темную хату.

— Наша Маруся, — отозвался Алеша из своего угла. Но и без его представления было ясно, что это «Маруся».

Девушка держала в руках металлический поднос, со вдавленными для многих кушаний, местами. На подносе стояла лишь чашка и лежала сморщенная булочка.

— В столовой слаживаются, все уже поковали, — сообщила она. — Достала тилько капу кофия.

Потом, окинув быстрым и любопытным взором блистательную Лику, и, вероятно, сразу сообразив, кто она такая, Маруся, с подкупающей, ласковой улыбкой, обратилась к ней: