— Не огорчайся так, старик! Дело поправимое, придет время, твоего сынка отыщем и, может, удавим.

— Знает чем утешить!

— Соображает милостивец! Теперь больше не пристает, только на меня дуется…

— Где шпаклевка?! Где у вас, стервецы, шпаклевка, спрашиваю?!! — заорал вдруг Семен Иванович, высовываясь из окошка.

— Ну, я пойду, — уныло проговорил Иван Кузьмич. — У меня с детками слабо, не защитники: сынок на коне гарцует, сабелькой помахивает, а дочка вообще… самостоятельная

Жил мастер Иван Кузьмич в станице в пяти километрах от станции. Добирался обыкновенно домой на велосипеде с пристроенным моторчиком. Заводилась эта «мотовелла» лишь измотав человека полностью. Так и сегодня, только после тяжких трудов и проклятий, понесла наконец нашего героя по колдобинам большака.

Прибыв домой, Иван Кузьмич прошел прежде всего в сарай, где были сосредоточены умывальные приспособления. В темноте долго оттирался «мраморным», смешивая для крепости и экономии, мыльце с золой. Потом надел чистые полотняные порты, такую же рубаху и, приглаживая рукой мокрые лохмы волос, двинулся к дому.

В квартире прохлада и опрятность. По свежевыкрашенным полам разложены дорожки; на окнах тюлевые занавески, цветущая герань; в клетках чирикают птахи, — рай, словом!

В парадной зальце вся семья в сборе, ждут отца к обеду. Два смежных поколения, а расстояние между ними столетие. Старики — Иван Кузьмич и жена его Ми лица Спиридоновна, как ни перелицовывала их «великая», как ни старалась, все же всеми корнями в царском прошлом, так сказать старосветские железнодорожники. Молодежь же совсем из другого мира. Сын Павел, бравый, кавалерийский ротмистр, еще не так «прогрессивен», — простоват, добродушен, лицом не изнежен. Зато дочь — Аллочка, опередила свой век. Изящна, прекрасно одета, с подведенными косо бровями (под малайку!), с прореженными ресничками и карминовыми ноготками. И весь этот соблазн, прелесть женская, в сочетании с нарочитой (модной) грубостью и новой верой.

При входе отца заканчивался любопытный разговор:

— И ты, Алла, смогла бы донести на любимого человека? — спрашивал ротмистр.

— Ты дурак, Павка! — уверенно отвечала сестрица. — Зачем же это все вместе вдруг! Я бы сначала разлюбила, а потом на нелюбимого донесла.

Иван Кузьмич опасливо покосился на дочку и досадуя на себя, что вроде перед ней робеет, развязно спросил сына:

— Опять к нам зайцев гонять? — и не дождавшись ответа, неожиданно для самого себя выпалил:

— А меня, детишки дорогие, насильно хотят в партию определить. Что на это скажете?

— Поступай, палаша, давно пора! — захохотал ротмистр. — Только как у тебя получится с партстажем? Мне, когда я в прошлом году причислился, наш майор сказал:

— Сегодня, Павел, ты взгромоздился наконец на хвост парткобыле, поздравляю… Куда ты, папенька, пристроишься, и не знаю!

— Под хвостом, сынок, — проговорил Иван Кузьмич. — Раньше говорили: как у Бога за пазухой, теперь правильней сказать: как у партии и правительства под хвостом.

Ротмистр опять захохотал:

— Это вы здорово сочинили!

— Замолчи, Павка! — прикрикнула на него Аллочка. — Советую вам, Иван Кузьмич, ваши библейские остроты оставить, — обратилась она к отцу, как к постороннему. — Хотя, конечно, одна глупость, но усмотреть могут и другое!

Окинув домашних презрительным взглядом, продолжала:

— Насильно в партию никто не тянет, такого не бывает! Наверно сами со всех сил лезете!

Лица у всех вытянулись, стали грустными и глуповатыми, как на похоронах.

— У нас в семейке страсть делать себя смешными, — уже совсем злобно проговорила Алла. — Один на старости лет лезет в партию шутом, другой — красуется пижоном в кавалерии. Уж лучше бы ты, Павка, поступил в команду пращников. Метал бы камешком вражескому танкисту в глаз!

— Дура! Ничего не понимаешь… — вспылил ротмистр.

— Этакий болван! — немедленно парировала сестрица.

— Стой! На тормоза!! —испуганно, словно увидел прикорнувшего на путях черта, возопил Иван Кузьмич.

Вечером, отходя ко сну, Иван Кузьмич тревожно спросил жену:

— Зачем приехала?

Милица Спиридоновна, маленькая, высохшая старушка, сразу поняла, о ком идет речь:

— Забрать свои вещи и договориться с мужем о разводе, — горестно отвечала она.

— Бросает Алешу?!

— Бросает. Я ей говорю: как тебе, Алла, не жалко такого хорошего человека обидеть?

— Хорошего? Может быть! — отвечает. — Но этого «хорошего» в Москву перевести почти невозможно, да и без надобности он мне там, Не детей же воспроизводить с ним!

— Без надобности! Законный то муж!

— Завтра утром за ней самолет здесь снизится, полетит на курорт.

— А в самолете кто?

— Ничего не сказала.

— Чакалка! — пробормотал Иван Кузьмич, зарываясь головой в подушку. — Уродилась стопроцентная чакалка!