В незыблемости «нового порядка» в городе он был твердо уверен, видя, как каждый день идут на восток всё новые автомашины с войсками и движутся танки, артиллерия.

«Снова возврата к прежнему не будет», — думал он и самодовольно щурил глаза при встрече с жителями города. Он достиг того, к чему стремился всю жизнь, — власти, стал видным человеком в городе. Население его побаивалось. Он мог теперь распоряжаться судьбой каждого. И если бы не сын-комсомолец, портивший Чугрею репутацию у немцев, да не партизаны, действовавшие не только в районе, но и в городе, Чугрей был бы совершенно доволен своей судьбой.

Партизаны причиняли много хлопот полицаям. Они появлялись в городе каждый день и каждую ночь, портили связь, срывали плакаты и листовки, исписывали лозунгами стены домов. В комендатуре не подозревали, что этими делами занимаются ребята — школьники старших классов. Может быть, кое-кто из полицаев и догадывался, но им выгоднее было валить все на партизан.

Более смело и открыто действовали партизаны в районе, заставляя полицаев нервничать и с наступлением темноты прятаться по домам.

С сыном Чугрей никак не мог поладить. Егор явно, открыто презирал отца. Чугрей почти не встречался с ним. Потом Егор и совсем исчез из дому, хотя и находился в городе. Мать тоже не знала, где он, — очевидно, поселился у кого-то из своих друзей.

Ковалев, встречаясь с Якшиным, стал теперь более терпимо относиться к нему.

— Живые мощи на костылях! — крикливо по обыкновению поприветствовал он Якшина. — Почему голову повесил?

Якшин презрительно смотрел на него и, пожевав блеклыми синеватыми губами, не спеша басовито отвечал:

— Здорово, сапожник. Не повесили еще тебя?

От таких слов Ковалева коробило, невольно мурашки пробегали по спине. Но он щурил глаза, лихо вскидывал голову и возражал:

— Я, мил-человек, при новой власти не сапожник, а блюститель порядка.

Якшин кривил губы:

— Плохо блюдешь, беспорядка больше, чем порядка…

Ковалев советовал:

— Шел бы ты к нам, сударь, в полицию, чего болтаешься?

Якшин хмурился, молчал. На этом обычно разговор обрывался. Кавалёв отправлялся по своим делам.

В полиции знали, что служит Якшин посредником между комендатурой и фашистскими ставленниками в селах, хотя и не очень доверяли ему. Но и полицейские знали не все, что поручили ему также следить и за полицаями, выявляя среди них малонадежных.

Якшин перестал быть домоседом, как раньше. Его видели в разных местах района. Иногда он и не ночевал дома. Лицом Якшин тоже изменился, осунулся, взгляд его стал беспокойным. И походка, прежде солидная, уверенная, стала суетливой. Он заметно прихрамывал, хотя раньше хромота у него не замечалась.

Самый продолжительный разговор за все время знакомства у Якшина с Ковалевым произошел недалеко от города. Якшин медленно брел по тропинке, извивавшейся по высокому берегу реки, часто останавливался, смотрел на противоположный берег. За этим занятием его застал полицай Ковалев, проходивший мимо по дороге.

— Рыбу, что ли, ловить собрался? — спросил он, подходя к Якшину.

Тот испытующе взглянул на Ковалева и указал на противоположный берег:

— Видишь? Уплыла рыба.

У застывшей отмели противоположного берега чернел связанный из бревен плот.

— Да, рыба уплыла, — спокойно согласился Ковалев. — Кому-нибудь понадобился…

— Не кому-нибудь, а точно можно сказать кому, — нравоучительно поправил Якшин.

Ковалев небрежно махнул рукой, показывая тем самым, что теперь уже бесполезно говорить о людях, которые переправились на противоположный берег.

— Кому служишь-то? — неожиданно спросил Якшин, остро, испытующе взглянув на своего собеседника из-под нахмуренных бровей.

— Как кому? — растерялся Ковалев. — Ты это про что?

— Перенравились одни — могут и другие воспользоваться. Разве можно так оставлять?

— А ты переберись на тот берег да пригони обратно, — язвительно посоветовал Ковалев. — Ишь какой прыткий!

— Доложи коменданту — тот найдет средство.

— О всяком пустяке докладывать… Ладно, доложу, — неохотно согласился Ковалев. Он искоса поглядел на Якшина, помолчал и добавил: — Суетливый ты какой стал, сударь. До всего тебе дело есть.

Они медленно шли по заснеженной тропинке. Якшин немного прихрамывал, а Ковалев искоса поглядывал на него и Думал: «Отчего это Якшин так заговорил? Что он может знать?»

— Ну как, доволен своей жизнью? — вскользь спросил Якшин, все больше хромая.

— А то как же?.. — простодушно откликнулся Ковалев. — А тебя вот не поймешь. Хитришь все, сударь. Замысел-то у тебя, видно, наполеоновский.

— Что имею, тем и довольствуюсь, — нарочито унылым голосом отозвался Якшин, незаметно улыбнувшись. — Чем бог наградил, тем и довольствуюсь.