Шрифт:
Стрелял и приговаривал:
— Так… вот так! У, чертовы куклы! Вот вам! Нате!
Стрельба и чувство опасности немного успокоили.
— Что с вами? Вы нервничаете? — спросил у Ивана высокий, худой, белобрысый юнкер в очках, наблюдавший за ним из-за угла.
Иван ничего не ответил и только махнул рукой.
Поздно вечером был приказ оставить посты и стягиваться к училищу, так как мир был заключен.
Все обрадовались. Даже Сливин не удержался и сказал при всех:
— Наконец-то!
А у Петряева было такое чувство, будто его кто-то обманул, зло насмеялся над ним.
— Вы говорите, товарищ: «наконец-то», — сказал он Сливину. — А зачем же тогда было огород городить?
Сливин смутился и покраснел. А потом, оправившись, ответил сердито:
— А что же можно сделать?
— Что? Умереть честно! — ответил Иван. — У побежденных только один честный путь — смерть. Поняли?
— Почему же это так? — удивился Сливин.
— А потому, что мы стреляли в дураков, а попадали в братьев…
— Я вас не понимаю.
— Ну, не понимаете, так и черт с вами!
Сливин весь посинел, дернулся, но сдержался.
Юнкера, слушавшие разговор, переглянулись между собой и пристально посмотрели на Ивана, взволнованного и отвернувшегося.
— Он с ума сошел, — услышал он шепот за своей спиной.
— Нет, я с ума не сходил. А те сошли с ума, кто пошел на борьбу, но не довел дело до конца! — закричал Иван, уже не сдерживаясь.
Ему никто не ответил. И с той минуты с ним уже никто больше не разговаривал, чуждались, словно не замечали.
Весть о мире облетела все посты.
И тут-то появился задор. Большевики, понимая, что приходит конец битве, усилили стрельбу до высшего напряжения. Весь город загудел от артиллерийской канонады и ружейной стрельбы.
И в то же время белая гвардия, зная, что теперь уже не надо жалеть патронов, вымещала на победителях свое унижение. Самые жестокие бои произошли именно в эту страшную ночь, уже после заключения мира.
Офицеры ломали свое оружие и сами срывали с себя погоны. Наиболее горячие клялись опять поднять борьбу, когда это будет можно.
Утром в Александровском училище дружинники начали сдавать оружие.
XIX
Все эти дни Василий Петряев провел как в тумане, — ничего не видя впереди, в отчаянии, полный безнадежности.
Весной, после мартовской революции, мать говорила угрожающе:
— Подождите, подождите, дьяволы. Еще друг друга будете резать.
О, как смеялся тогда Василий.
— Мама, ты же ничего не понимаешь… Неужели люди теперь-то вот именно будут врагами друг другу?
— Да, ничего не понимаю, — обижалась мать. — Конечно, мать-то давно дурой стала, ничего не понимает. Только вы уж очень умны, дорогие сыночки… Но подождите, прохвосты. По-до-жди-те…
И вот угроза матери будто исполнилась… Люди действительно режут друг друга. Иван пошел за белых, а рабочие, старые друзья Петряевых — Акимка, например, — пошли за красных. Разорвалось единое. Братья по духу и положению — они вышли в бой друг с другом. И это было так дико и невероятно, что недоставало сил понять создавшийся ужас.
Ушел Иван.
В то утро, проводив его, Василий долго стоял на улице, слушал гул далеких выстрелов. Туман с прудов полз густо, темно-дымчатый, пронизывающий, нагоняющий дрожь. От заставы, дробно стукая ногами, партиями шли рабочие с винтовками за плечами и с патронными сумками у пояса. Все они были одеты в рваные, потрепанные пиджаки и штаны. Должно быть, надели самое худшее, чтобы не портить напрасно одежды.
И казалось, толпа бродяг вооружилась и идет рушить город, культуру. Они говорили громко и ругались резко.
В первой группе шел высокий рабочий с рыжими реденькими усами, синеглазый, с впалыми щеками. Василий знал его. По всей Пресне этот рабочий был известен под кличкой Лупандихи. За пьянство и мелкое воровство его нигде не держали, и сами же рабочие относились к нему с презрением. А теперь Лупандиха шел с винтовкой за плечами, гордый и важный. У Василия шевельнулось чувство брезгливости.
— Тоже, и этот пошел…
Но рядом с Лупандихой, в той же группе, шли два других рабочих — Миронов и Сивков, — серьезные, неглупые люди, славные, как товарищи, искренние и честные. Миронов подошел к Василию.