Закончив макияж, одевшись и надушившись, миссис Лессинг зашла на кухню за графином воды, взяла стаканы и бутылку джина из бара в гостиной. Она пила, нетерпеливо поглядывая на часы.

— Неужели твой пациент ушел только сейчас? — спросила она, когда наконец появился Лессинг с загадочным и одновременно лукавым выражением лица — ученый муж, понявший то, что доступно пониманию лишь психоаналитиков.

— Мне надо было кое-что записать, — ответил он. — Мой нынешний клиент — на редкость занятный субъект. Ты ведь, кажется, с ним не знакома? Я, пожалуй, приглашу его как-нибудь. Перед тем как уйти, он…

— Извини, Джордж, но сейчас у меня нет времени слушать тебя. Ты так задержался…

— Ты куда-то уходишь?

— Думаешь, я разоделась, чтобы остаться с тобой дома?

— Я не обратил внимания. Прости, думал о своем. Так куда ты идешь?

— Обедать с Ронни. Я говорила тебе в воскресенье.

— Но я же просил тебя отказаться от этой затеи.

— Видишь ли, на то нет никаких оснований, я решила все-таки пойти.

— Основание у меня как раз есть, и любой здравомыслящий человек сочтет его достаточно веским. А если ты…

— Ничего у тебя нет, кроме эгоизма и твоей извечной глупой ревности. Возможно, когда-то я давала тебе повод для этого, но только не сейчас.

— Дело вовсе не в ревности. Я берегу твою репутацию, а не свои нервы.

— Не будь таким дураком, Джордж. Ты рассуждаешь так, будто нынче тысяча девятьсот четырнадцатый год на дворе.

— Даже в тысяча девятьсот сорок девятом году люди, по крайней мере в этой стране, достаточно серьезно относятся к убийствам.

— Но Ронни не убийца! Есть неопровержимые доказательства, что в тот момент он был в Хайгейте!

— Он встречался с этой девушкой немного раньше в тот же вечер. Он был ее другом. А когда происходит убийство, страдают не только злодей и жертва. Тень падает на всех, кого это коснулось. Я не хочу, чтобы твое имя было замарано, и предпочел бы, чтобы ты прекратила все отношения со своим кузеном.

— Ты говоришь правду, Джордж? Ты действительно так считаешь или просто нашел новое оправдание твоей давней ревности к Ронни?

Лессинг колебался с ответом, его губы дрогнули.

— Я так считаю, — сказал он. — По-моему, я абсолютно откровенен с тобой. У меня есть серьезные причины на то, чтобы так говорить, и, даже если я предвзято отношусь к твоему родственнику, убийство есть убийство.

— Но Ронни же не убийца!

— Я только что тебе объяснил…

— Почему бы тебе сразу не признать, что ты хочешь одного — владеть мной, и душой и телом, заставить меня быть в твоем полном распоряжении с утра до вечера?

— Твои мысли бы прояснились, ты бы лучше понимала суть вещей, если бы избегала cliches…

— Пошел ты к черту, Джордж, не будь таким старомодным! Ты говоришь о понимании, но сам-то что понимаешь? Будь я твоим пациентом, ты бы мне посочувствовал, но я всего лишь твоя жена и потому слышу от тебя одни жалобы и нравоучения. Ты готов оскорбить меня подозрением по любому поводу! Ты думаешь, Ронни сейчас счастлив? Ты думаешь, что, если человеку не везет, нужно бежать от него, как от прокаженного? Он так одинок, у него нет никого, кроме отца, которому он не нужен! Его отцу вообще ни до чего нет дела, кроме как до книжного хлама в Британском музее! К тому же Ронни — мой кузен.

Сраженный тирадой, от которой звенело в ушах, Лессинг упал в глубокое кресло и закрыл глаза. Ее пронзительный голос, бесконечные повторения угнетали его, он чувствовал усталость. Подобные аргументы приходилось выслушивать не впервые. Своей настойчивостью, безграничным эгоизмом, легкомыслием и полнейшим безразличием к логике она повергала его в прах. Он не находил, что ей ответить.

— Раньше ты меня понимал, — продолжала она. — Кроме тебя, меня никто не понимал, за это я тебя и полюбила. За это, а еще за твою щедрость. Господи, до чего же скупы мужчины! Ни одной женщине не нужен скряга. Это знает каждая. Но к тебе это не относится. И если ты хочешь знать, именно потому я и сказала, что обедаю сегодня с Ронни. Он сейчас на мели, но я знала, что могу на тебя положиться. У тебя непростой характер, видит Бог, очень непростой, но ты не жадный и никогда таким не был. Когда ты в хорошем настроении и не страдаешь от переутомления или излишней подозрительности, ты прекрасно знаешь, что я тебе верна. Ты можешь верить мне, как самому себе.

— Я полагал, ты знаешь, — мрачно сказал он, — что мы и так живем не по средствам.

— Но это же временно. У тебя хорошая работа, и денежки идут. Все эти пациенты приходят каждую неделю и платят гинею за прием…

— Не все. Среди них есть и такие, кто вообще ничего не платит.

— Но остальные возмещают убытки. Ах, Джордж, ты сейчас так плохо выглядишь! На тебя жалко смотреть, когда ты не в настроении. Я тебе немного налью, чтобы ты приободрился.

Она взяла его стакан, плеснула туда горьковатой травяной настойки, долила джин и добавила воды.

— Сколько тебе нужно?

— Дай мне пять фунтов. Вряд ли я потрачу все, но на всякий случай надо иметь при себе побольше денег. Я верну тебе сдачу.

Сейчас ему хотелось только одного — поскорее избавиться от нее, не было ни малейшего желания спорить. Он достал из бумажника сложенную вдвое пятифунтовую купюру.

— Впрочем, нет, не эту, — сказал он. — Я дам тебе другую, почище. Эту я приберегу для Киллало-старшего.

— Ты ему должен?

— Я купил у него ту картину. Он как раз отдавал свою коллекцию «Сотбиз» [1] на продажу, чтобы собрать деньги на защиту твоему кузену.