Через несколько минут Лессинг снова заговорил:

— В день нашей первой встречи вы сказали, что во время войны были тайным агентом в Восточной Европе и Средиземноморье. Насколько я понимаю, вам постоянно грозила опасность?

— Вовсе нет, — сказал мистер Бикулла, — большую часть времени я изнемогал от скуки.

— Но иногда вы подвергали себя опасности.

— Случалось, но не часто. Один раз, когда я был в тюрьме, меня пытались припугнуть, но я не поддался.

— Вы долго находились в тюрьме?

— Десять дней в Граце и три месяца в Плевне. В обоих случаях меня арестовывали по подозрению. Они ничего не знали. Все сошло с рук.

— Но вы, наверное, волновались?

— Вовсе нет. В тюрьме я крепко спал по ночам.

— Это достойно истинного философа, должен сказать. А потом, когда война закончилась, вы решили ни от кого не зависеть и жить на собственные средства?

— Да, у меня имеется небольшое состояние. Но такая сумма не дает мне оснований считать, что я сам себе хозяин.

— Тем не менее это неплохая опора. То, что я сейчас попрошу вас сделать, не требует никаких усилий. Надо только немного потренироваться. Я хочу, чтобы вы прилегли вот на эту кушетку и полностью расслабились, как перед сном, а затем позволили себе говорить все, что приходит вам в голову.

— Вы хотите, чтобы я раскрыл шлюзы и выпустил наружу поток сознания, — сказал мистер Бикулла, устраиваясь поудобнее.

— Да, — в замешательстве проговорил Лессинг, — вот именно.

— У меня это хорошо получается. Это самый удобный способ быстро заснуть, я изобрел его, когда был в тюрьме, и делал так каждый вечер. Но подскажите, с чего мне начать. Ну?

Лессинг в некоторой растерянности осмотрелся вокруг и заметил на столе конверт с адресом сэра Симона Киллало.

— С пятифунтовой купюры.

— Почему именно с нее? — спросил мистер Бикулла, приподняв с кушетки голову.

— Это первое, что пришло мне в голову, — объяснил Лессинг. — Начать можно с чего угодно.

— Деньги, — заговорил мистер Бикулла, опять укладываясь, — это корень всех зол. Так принято говорить. Но это неточное определение, употребляя его, подразумевают безудержную страсть к деньгам или их катастрофическую нехватку…

— Боюсь, так дело не пойдет, — перебил его Лессинг. — Вы приводите доводы, это сейчас не нужно.

— Невозможно расслабиться, думая о деньгах.

— Давайте возьмем что-нибудь другое. Совсем другое. Тюремную камеру.

— Там был полицейский, — сказал мистер Бикулла, — с бородавкой на щеке. Я никогда больше не видел такой большой бородавки. Бородавка в форме вулкана, темно-коричневого цвета. Как вулкан Этна на Сицилии. И этот вулкан дымился и один раз даже выпустил колечко дыма, будто внутри сидел великан и курил гигантскую сигару — сигару с фирменной маркой. «Сидит в вулкане великан…» Меня в детстве очень забавлял этот каламбур, чего не скажешь о моем отце: ему эта шутка быстро надоела. У него был тонкий вкус во всем, и в литературе тоже, так что каламбуры он просто не переваривал. Раз уж мы заговорили о пищеварении, то надо вспомнить о моей матери, — живот у нее был просто удивительных размеров…

— Нет! — воскликнул Лессинг. — Так дело не пойдет! Вы здесь не для того, чтобы развлекать меня! Вы вообще не должны думать. Говорите первое, что придет вам в голову, не задумываясь. Ну-ка, попытайтесь снова и на сей раз начните с вашего отца.

— С отца, — послушно повторил мистер Бикулла. — Мой отец с трудом умирал. Для него это было очень нелегко. Он был религиозным человеком, но часто менял веру. И вот он умирает и не может вспомнить, к какому вероисповеданию принадлежит. Он много раз принимал христианство. Буддизм раза два. Однажды он уверовал в Баба [10] и бабизм. [11] Это длилось больше года. Затем был Герберт Спенсер, [12] потому что тот объявил наслаждение этическим принципом. Отец разочаровался в коптской церкви и на какое-то время обратился к философии Бергсона, [13] а еще он был политеистом и с благоговением читал Ригведу. [14] И вот на смертном ложе он сомневается, не мусульманин ли он. Не может вспомнить и говорит, что религия должна быть как жена в древней Индии: с тобой в жизни и с тобой в смерти…

Около получаса Лессинг слушал его с любопытством, но и с явным недоверием. Любой психоаналитик мог только мечтать о таком пациенте: весь внешний вид мистера Бикуллы говорил о том, что он полностью расслабился, забыл о присутствии постороннего и не контролировал своих слов. Пиджак расстегнут, руки покоятся на животе. Землистого цвета лицо было спокойным и безмятежным, как будто он засыпал, а медленная речь сопровождалась глубокими вздохами. Но многое из того, что он говорил, было слишком интересно; нельзя сказать — слишком интересно, чтобы быть правдой, но все же намного логичнее и занимательнее обычного потока сознания. Это говорило о сознательном пользовании своим талантом рассказчика и о преобладании обработанных воспоминаний над спонтанными и почти бессознательными. Но когда Лессинг решил, наконец, прекратить эти подозрительные откровения, поток фраз вдруг превратился в ручеек бессвязных слов, а потом и вовсе иссяк, булькнув на прощание, как вода, выпущенная из ванны. Мистер Бикулла заснул и стал слегка похрапывать.

Лессинг разбудил его через пять минут. Пациент сел и зевнул.

— Именно так я засыпал в тюрьме, — сказал он. — Теперь я чувствую себя посвежевшим, хотя в горле пересохло от всех этих разговоров. Вы не скажете, который сейчас час?

— Пять минут седьмого.

— Сегодня я ваш последний пациент?

— Да.

— Тогда пойдемте опрокинем стаканчик-другой. Я слишком долго говорил, вы слишком долго слушали, к тому же, видимо, успели устать к моему приходу. Нам сейчас просто необходимо немного освежиться. Соглашайтесь, доктор Лессинг!