Мураш - и прочие рядом - посмотрел вверх. Склон нависал, как стена, пропадая в чёрном небе. Только что спустились оттуда, а уже не верилось.

Умные мамуки на полпути к дому…

Вдвоём нести по ровному - не дотащить живого: долго, замёрзнет. Значит, четверых отряжать. А наверх втащить - и шестерых мало.

Четверть сотни уйдёт, врага не повидав…

–  Жалей меня, Мураш, - ясно сказал Леп.
– Или давай, я себя сам пожалею…

Мураш молча сел рядом с ним, взял за руку. Твёрдая была рука…

–  Да, - сказал он.
– Прости, Леп.

–  И ты меня прости… Моё жало только возьми. Потом себе оставь. Получится - жёнке вернёшь. Не получится - и то ладно.

–  У тебя жива ещё?

–  Жива… Крепкая жила, из горынычей.

–  Помню её. А мои все…

–  Знаю, Мураш. Передать им что?

–  Скажешь, скоро свидимся. Пусть не скучают.

–  Ладно…

Мураш принял жало Лепа, поворочал в ладони, привыкая. Рукоять была костяная, шершавая, ухватистая, клинок - трёхвершковый, трёхгранный, чуть изогнутый, с детский палец толщиной, на конце сплюснутый и отточенный, у основания загрублённый, чуть зернистый; древняя вещь.

–  Ещё от прадедов, - подтвердил Леп. Он лёг поудобнее, повернул голову в сторону.
– Да, чуть не забыл, - приподнялся.
– Брательника моего встретишь, Миху, так передай: проклял его отец наш по-чёрному, пусть знает. Но сам не убивай.

–  Постараюсь, - сказал Мураш.

Он приложил остриё жала к шее Лепа между напрягшимся щетинистым кадыком и утлом челюсти - и мгновенным движением снизу вверх воткнул клинок на все три вершка, не зацепив ни косточки. Леп даже не вздрогнул, только потянулся смертно и тут же обмяк. Одна капелька крови выглянула из звёздчатой ранки…

–  Доброй охоты, Леп, - сказал Мураш. Встал. Оглядел своих.
– Радёк, Креп, Барма - прикопайте ребят и догоняйте нас. Лёжка будет под склоном.

Костры - пусть не костры, а собойные очаки - распалили, грелись. Густой ельник скрывал всё.

Выбиваешь под ёлкой яму, ежели надо - сверху ещё следаками да лапами прикрываешь. Уже тепло. Свечечку поставить - совсем тепло. А собойный очак - это котелка такая с трубой насквозь, ещё и перегородкой пополам делённая, в трубе шишечки-палочки горячо горят, в котелке юшка да каша булькают, - с ним вообще хоть помовню устраивай. А и устраивали иной раз, бывало - но не сегоночь. Половина сотни вон спит уже, силы все кончились, половина с голодухи уснуть не может, кашку ременную ждут. По три ремня вяленой конины выдал Сирый на брата, а что там тот ремень?
– уж давно плесень одна. С крупой не лучше. Ну да оно ладно, разживёмся-Закончил обег лёжки Мураш, в свою нору забрался. Манилка спал и посапывал, Барок сеч-ватаган оселком доводил хотел, наверное, чтоб волос на лету вдоль сёк, а девки обе очак облегли с двух сторон да варево заговаривали. И то правда: пахло как-то иначе.

Знал давно Мураш, выучил назубок, как правёж: не хлебать с голодухи да с усталости враз, а - малыми глоточками, с расстановкой. Знал-то знал, а тут не смог перестоять: в два проглота свою долю смёл, пот вытер - и как потонул.

Не слышал ничего.

…- А как же ты гельвский-то выучить сумела?

–  Да так. Слово за слово. Он простой, гельвский. Это они с нашими речами мучаются. Даже средьземный - уж чего проще, правда?
– и то знают еле-еле. Хотя опять же - зачем он им? Кому надо - те гельвский пусть учат…

–  Я про другое, не про то. Тебе не… не противно было?

–  Нет. Язык-то при чём? Мне и сейчас не противно было бы. А сами гельвы… они мне тогда нравились даже. Такие… необычные. Потом уже поняла, что сквозь людей смотрят. А поначалу думала - красиво, тонко, рьяно. Дура была. А потом вообще война началась. Мы ж еле выбрались тогда…

–  А почему они нас за людей не считают?

–  Наверное, им так проще. Ещё и войны не было, а уже пошло: уруки - чудовища, мясо сырое жрут, не моются, в шкурах ходят… ну и ещё чего хуже… На нас с сестрой специально глазеть приходили: когда же мы звериное нутро покажем?

–  А почему «уруки»?

–  А они почему-то всё время «с» и «к» путают. Я понимаю, когда «б» и «в», «п» и «ф» - можно не расслышать, неправильно записать, потом по записанному выучить… А почему вместо «с» вдруг «к» получается, они и сами сказать не могут. И вместо «урус» у них - то «уруц», то «урук», а то и вообще «орок»… И видят вокруг они чудну. У гельва глаз ночной, пытошный - синего от голубого не отличает…

–  Девки, - сказал, не разжимая рта, Барок.
– Ну-ка спать бегом… не наболтались…

Вот он, огородец военный. Ров, за ним частокол. Вышки наблюдательные. За частоколом верхушки шатров рядами - не сосчитать. Да и не за тем пришли, чтобы считать. Хаживали уже к огородцу лазутчики, и выходило, что тысяч пятнадцать регулярного войска сидит тут, из них гельвов до тысячи, прочие - гонорные и рохатые люди.

Мураш сполз с камня, махнул рукой: туда. Манилка уже стоял меж сосен, ждал, оглянувшись. Дождавшись отмашки, повёл, ступая легко: из лоз плетёные следаки не проваливались, держали, и хоть смешно человек бежит, словно придуряется, а бежит поверху, не буровит снег. Добрая вещь следаки, и на снегу в них легко, и на болоте не страшно…