Мадемуазель Клёстер долго обсасывала каждое интересующее ее событие со всех сторон — право, после нее и муравей не нашел бы здесь для себя никакой поживы.

Появление Розалии открыло широкие просторы для воображения Матильды Клёстер, пастушки пятидесяти ослепительно белых и одной черной овечки, и она тотчас же осыпала Розалию особыми милостями, будто новенькая была самая важная особа в пансионе, остальные же — только дополнение к ней.

Выполняя указания Кенделя, мадемуазель Матильда уже на следующий день с утра занялась «новенькой». Один за другим в пансион наведались многочисленные торговцы со своими товарами: тканями, кружевами, лентами. Искусные портнихи снимали с девушки мерку, делали «патронку» из бумаги, чтобы в мастерской по ним раскроить ткани.

Вот из этой материи сделают висты, из этой — бристель, из этой — янкер и эпген. [40] Гогоча, словно стая гусей, мастерицы долго решали, чем отделать юбку, как украсить передник. Словом, в этот день в пансионе происходило настоящее столпотворение.

Мадемуазель Клёстер сама определяла, какие поставить пуговицы, какой взять шнур на петли, какой сделать пояс. Воспитанницы заглядывали во внутренние покои, где «новенькую» превращали в модную барышню, и уже приветливо улыбались ей.

— Девочка отлично сложена, — хвастливо приговаривала мадемуазель Клёстер. — Шить на такую фигуру — одно удовольствие. Постарайтесь, милочки, чтобы все было хорошо и красиво. Не надо ничего убавлять, ничего прибавлять — только подчеркните то, что ей дано от бога. Таково уж правило в моем пансионе!

А Розалия была на седьмом небе. Она прыгала от радости и за два часа так привыкла к новому месту, будто провела здесь всю жизнь. Ведь она была еще дитя и приходила в восторг от одной мысли, что все эти безделки отныне принадлежат ей. Она ласкала взором кружева и ткани и один раз даже подумала со вздохом: "Отчего у меня не было таких платьев еще вчера или даже — позавчера?"

В довершение всего мадемуазель Клёстер раза четыре переспросила Розалию:

— Всем ли ты, милочка, довольна? Не хочется ли тебе еще что-нибудь?

И девушка отвечала:

— Я так счастлива, целую ручку. Все, все красиво!

Лишь один-единственный раз, ободренная вниманием наставницы, она сказала (Лучше бы промолчала!):

— Вот только цвет мне не нравится. Говорят, мне к лицу голубое, а ничего голубого здесь нет. Все только черное. Но ведь у меня никто из близких не умирал. (Как видно, смерть тетушки Дарваш от нее скрыли.)

— Конечно, конечно, — согласилась мадемуазель Клёстер и, пожав плечами, добавила: — Но что поделаешь, у нас в Лёче предписано одеваться только в черное. Для того чтобы носить цветные платья, надо сначала изменить порядки в городе.

Толпившиеся вокруг Розалии новоявленные подружки (молодые девушки быстро сближаются, ведь всякая «новенькая» — это загадка, а юность любит все загадочное) разъяснили ей:

— Мы вот тоже все ходим в черном, хотя и у нас никто не умер. Наоборот, кому-то чужому предстоит умереть, чтобы мы могли сбросить с себя эти черные одеяния.

— Странно, — задумчиво промолвила Розалия. — Кому же нужно умереть?

— Одному важному господину, некоему Палу Гёргею. Он застрелил лёченского бургомистра, и город очень гневается на него. Поэтому издан строгий приказ: всем жителям носить траур, пока город не отомстил Гёргею. Скорее бы уж черти побрали этого Гёргея, а то все мучаются из-за него одного! Тебе-то еще ничего, ты беляночка, тебе черное к лицу. А вот каково мне? Я ведь смуглая. Меня в черном просто и не разглядишь. Да чего ты плачешь, что случилось?

— В глаз что-то попало, — тихо промолвила Розалия.

Она хотела достать платок, но вспомнила, что уронила его на дорогу, когда выезжали из Яблоньки.

Силы вдруг покинули Розалию, и она рухнула в кресло. Она знала, что ее отца ненавидят и преследуют в Лёче, во не могла перенести насмешливого тона, каким говорили об этом посторонние. Сердце у нее сжалось, руки и ноги отказывались служить, она совсем обессилела.

"О, боже! — думала она про себя, — были бы у меня сейчас те самые капли, которые тетушка Катарина принимала, когда чувствовала слабость или боль".

В эту минуту вошла со свернутым платочком в руке одна из горничных.

— Господин Фабрициус просил передать барышне Отрокочи вот этот платок, говорит, что вы обронили его на дороге.

Девушка стремительно вскочила с кресла, у нее сразу кровь прилила к сердцу.

— Да! Да! Это мой платок! — хриплым от волнения голосом воскликнула она. — Кто его принес?

— Гайдук.

— Хорошо, благодарю вас.

А глаза ее — большие, восторженные, широко раскрытые — как бы говорили: "Нашел меня. Не иначе как дева Мария указала ему путь ко мне…"