— Ты кого видел?

— Я никого не видел. А ты кого видел?

— Я многих видел. А ты знаешь Пургена?

— Нет. Вообще-то знаю.

— А Онаниста?

— Видел.

— Ну и как он?

— Торчит.

— А Гноя свинтили. Да, кстати, Бодхисатва повесился.

— Да что ты!..

— Да. А Булочка передозировалась. Оля Маленькая заболела триппером, а Джон выбросился в окно.

— Какой ужас…

— Сейчас стрем идет жуткий. Стрем и облом. Я лично уезжаю в Азию — там теплее. Кстати, не можешь достать "стакан"?

— Не знаю…

К ним подошла лысая девушка. Она курила сигарету в длинном мундштуке.

— Вам нужно "грызло"? — спросила она. — У меня была дырка через Горчакову.

— А сейчас?

— Сейчас все обломали.

И вся компания сказала хором, как по команде:

— Облом!..

Андрей еще немного потусовался, потом пошел переодеваться, так как сегодня вечером он был приглашен друзьями на ужин в ресторан "Метрополь".

И вот они схватились, на миг замерев в объятиях друг у друга; их одежда, как подготовительная почва на наибольшей части телесной поверхности, жаждала тоже пасть на пол или просто к ногам, переплетя штаны с юбкой; и пальцы ненаглядного существа, которо е закрыло глаза и, кажется, было готово мурлыкать, словно забыв свои личный биологический вид, слегка касаются разных частей тела, и осязание главенствует над всеми другими чувствами — наверное, можно стоять так бесконечно, становясь разнополыми атлантами, которым нечего держать на своих плечах, поскольку они уже на небе и готовы приступить к единению; пусть именно плоть будет скрыта и обернута, словно мороженое, в ласковую трикотажную обертку; и есть еще иное белье, которое, как кисея или телефонная мемб рана, дрожит от горячего дыхания детей Гермеса и Афродиты; и стоит лишь отвлечься, как все предстанет в методичном виде — и можно сыграть в игру изнемогающих от желания незнакомцев или же в порочных детей; а можно прыгать и скакать по креслам и постелям, и пусть летают подушки и простыни, и вершится насилие; и жертва жаждет своей участи, а вопль ее превратится из крика ужаса в надменный призыв восторга! Наша общая собственность это наши тела, ибо мы есть двухголовый, четырехногий, четырехрукий и двуполый индивид; и если сиамские близнецы были мечтою подлинного педераста духа, то мы — воплощение диалектики, которая не есть, как сказал Винов, черная метафизика, а присутствует в мире как принцип всеобщего движения, — и мы готовы изобразить эту динамо-машин и служить обоснованием практического перехода количества в качество, так как много-много телесной любви (whole lotta love) рождает в конце концов взрыв всех чувств и удовольствии, и появляется Новый Человек, и этом смысле мы — сами Боги, и в наших силах ождать новую жизнь, используя при этом простую кинетическую энергию наших страстных тел.

Ибо любовный акт не есть простое соглашательское действо, которое вершится двумя дружескими людьми, взявшимися за руки и с некоторой симпатией друг к другу, но есть бои, война и битва двух иных и разных начал; и настоящий мужчина из этих двоих может и спользовать принцип йоги, отказываясь воспринимать объективность этой реальности, и отнестись к ней, как к некоей майе, задумавшись о вещах другого сорта, как-то: бутербродах, художественной литературе или смерти; и в самом разгаре акта обнаружить себя ду ховно выключенным из него, что даст возможность существу инь употреблять лежащее муляжное мужское тело в качестве тренажера или вечного вибратора, покуда девический перпетуум мобиле не устанет кайфовать от собственного могущества; в это время мужчина долж ен быть рифом, хитрой вражеской антенной или несгибаемым сталагмитом, поглощенным ненасытной утробой возлюбленного неприятеля: он должен включить свое знание, только лишь одержав победу над плотью, которая жаждет этого укрощения; и животное начало перейде т в божественное, когда мужчина, являясь руководителем любви, с открытыми глазами, холодным сердцем и чистой совестью, заставит соперницу признать свое поражение и оседлать ее, уже тихую и послушную, и царить над ней, и видеть в ней орудие своей прелест и просто свою любимую, которую можно целовать в голову и гладить по руке.

Они — два человека, сжимающих друг друга; они могут надеть чулки, носки или черные колготки, накрасить губы и притвориться детенышами разных зверей или рыб; они могут умереть от истощения и насыщения собой; но это и есть любовь — действие, поступок и занятие. Занавесьте постельный храм: в нем нет антагонизмов, в нем обретается невинность, потому что тело исчезает и переходит в чистую энергию; физика любви — это теория относительности, это союз фотонов; кажется, еще немного, и время пойдет в другую сто рону, и наступит царство прошлого, того прошлого, где все прекрасно! Пока есть этот союз, нет нравственности, ибо она не нужна; практическая любовь есть откровенно положительный акт, и поэтому не стоит раскрывать нараспашку интим — он этим низводится до ровня утренних туалетов и слов, и поэтому только здесь мы едины, милая, а все остальное — душевные проблемы, мораль и слова, слова, слова.

Встреча Нового года в каком-то пансионате среди зимней русской природы. Ближе к рассвету, напившись шампанского, водки, коньяка, сухого вина, виски и пива, Андрей Левин, Сладкая Энн, Митя и какой-то Вячеслав выходят на улицу подышать новогодним возд ом. Они несут с собой бутылку водки, чтобы распить ее в лесу. Андрей Левин хмуро смотрит на утрамбованный ногами снег, по которому идет компания.

Он чувствует какую-то печаль и хочет еще выпить. Пройдя некоторое расстояние, перед всеми ними предстает начало темного леса, в котором только благодаря луне блестят снежинки на ветках мрачных деревьев, и видны огромные застывшие сугробы, уходящие в н очную бесконечность. Молодые люди останавливаются, чтобы поймать кайф от лицезрения новогодней природы.

Внезапно Андрей Левин, издав яростный крик, начинает бежать вперед — в лес — и скрывается за деревьями. Никто не понимает, в чем дело. Потом они опять видят его. Он стоит на четвереньках в сугробе и что-то говорит самому себе. Сладкая Энн, перепуганна я, зовет его. Андрей встает, опять прыгает, что-то кричит, потом возвращается, виновато улыбаясь и отряхивая снег.

— Что с тобой? — спрашивает его Сладкая Энн.

— Ничего особенного, — говорит он, как актер. — Просто мне вдруг захотелось стать животным и убежать в лес. Возможно, в своем предыдущем перерождении я был каким-нибудь волком или кротом. Мне все время кажется, что здесь какая-то тайна, которая вообще является главной тайной, и что если я поддамся этому чувству, я раскрою ее…

— Ну и что же ты?

— Мне опять вернули человеческий облик! — сказал Андрей Левин, усмехнувшись. — Я опять думаю, чувствую и страдаю. И так далее. Дайте водки, что ли…

— Well, buggers, Afghanistan is a property of Brezhnev family. War is not over, if you want it, and I think, that is better to make love here and now, than to die in a wild islamic south!

Так говорила в ноябре 1984 года Ирка-Крейзи, садящая на полу потурецки, в ожидании косяка. Андрей сделал глубокую затяжку, вгоняющую ценный дым травы в самую глубь своего тела, печально улыбнулся на произнесенные слова и отдал тлеющую папиросу в друг ие руки. Джон Большой, взявший косяк, осторожно поднес его ко рту и после умопомрачительно длинной затяжки, выпуская дым, грустно произнес: