— Я люблю тебя, Эва, — повторил он. — Нет, не так. Эва, пойми, это бесконечно больше, чем любовь. Ты одна в этом мире можешь меня понять, и лишь я один понимаю тебя. Все вокруг — чужие, другие, далёкие. Только мы с тобой одной крови. Нас обоих призвала эта ночь, пока остальные спят, словно мёртвые, даже не зная, что есть этот лес, эта река, эта ночь. Мы одинокие волки, Эва, любимая, но даже одинокому волку нужна пара. И я знаю, ты — моя пара, моя половина, моё повторение. — Он затих. Его руки грели мои — окоченевшие и напряжённые, точно два оточенных остро клинка…

Я молчала. Молчала громада чёрного леса, молчала река, чёрным шлейфом скользившая между берегов.

Я молчала, и это молчание грозило упасть между нами, как гильотина.

— Может быть, всё же тебе одеться? — спросил он тревожно. — Ты вся ледяная.

— Нет. Мне не холодно.

— Это невозможно.

— Возможно. Ты знаешь, этой ночью два графа выпили всю мою кровь, до последней капли. А карлик в лиловом камзоле забрал моё сердце. Оно было чёрное, абсолютно чёрное, как будто сгорело уже много лет назад… Теперь у меня нет ни крови, ни сердца. Я не могу чувствовать холод и не могу любить, Адам.

— Меня зовут не Адам.

— Я знаю. Но я тоже, наверное, уже не Эва. У Эвы было сердце и кровь, а во мне одна пустота и холод. Один граф был в чёрном цилиндре, он целовал меня в шею, а другой чертил на моей груди тайные знаки. Ты видишь?

— Ты сумасшедшая, Эва. Но и я тоже. Мы оба сумасшедшие. Мы оба хотим ускользнуть из этого мира, и разрушаем себя. Мы отщепенцы, мы — ошибка в плане мироздания. Если бы не ты, я давно бы покончил со всем этим адом. Одному это просто не вынести. Ты просто не знаешь… ты ещё так молода… Но мы не одни, нас двое, двое безумцев, двое беглецов из темницы реальности.

— Нет, — ответила я, — Ты ошибаешься. Ты не безумен. Я — да, а ты — нет. Ты всё перепутал.

— О чём ты?

Его лицо искажалось, как это бывает во сне. И моё, наверное, тоже. Моё лицо и его…

Глаза. Изгиб его губ. Я поняла.

Я поняла, на кого он похож.

Мои пальцы скрючились в чёрных перчатках из ночной темноты, царапая и раздирая.

— Мы едины, Эва, — сказал. Я молчала. Я смотрела в его глаза. В мои глаза. — Мы двойники. Мы хотим одного и того же. Я — твоё отражение, а ты — моё.

— Нет, — ответила я. — Неправда. — Мне казалось, что это река говорит моим глухим и бесстрастным голосом. Что чёрные капли стекают с моих обмороженных губ. Но это была только я. Я и никто другой в этом мире.

— Ложь. Обман. Ты ничего не понял. Это верно, ты — моё отражение, но я — не твоё. Если бы я была твоим отражением, ты бы испытывал ко мне совсем иные чувства. Ты бы хотел сделать со мной то же самое, что я хочу сделать с тобой. Так же, как и с любым другим зеркалом, в котором я вижу своё лицо.

Он побледнел.

— Что же?

— Разбить его.

И я это сделала.

Всё длилось буквально одно мгновение. Может быть, меньше. Он заскользил по траве, склеенной инеем, по крутому склизкому берегу. А затем сорвался и полетел в раскалённую холодом пасть кипящей реки…

Я видела руку. Веер его растопыренных пальцев, отрезанных чёрным ножом воды. Затем и этот огрызок плоти проглотила река. Он исчез из вида, исчез из мира — бесшумно, необратимо, как будто захлопнулась крышка гроба.

Я закрыла глаза. Не потому, что не хотела смотреть. Наоборот. В живой темноте, кишащей тенями и бликами, я видела всё. Видела, как он опускается на дно, как вода кислотой разъедает его бесполезное тело, в котором ещё теплится жизнь… Как эта жизнь меркнет и растворяется в чёрном потоке, в жидкой темноте, словно её никогда и не было… Словно он, мой Адам, никогда не рождался, не выходил с криком и кровью на солнечный свет из горячего влажного чрева. Теперь он вернулся во чрево — чрево реки, холодное и беспросветное. Там он будет покоиться вечно. Безголосая ржавая флейта в сафьяновом сером футляре.

А я осталась одна.

Снова одна в ледяном будуаре сиятельной леди Ночи, обитом искрящимся чёрным бархатом. Так поднимем за это наши бокалы, прекрасная леди. Мой бокал изо льда и темноты до краёв наполнен одиночеством и кровью. Я пью до дна — а затем разбиваю его о чёрный мрамор ночного неба.

Я пьяна и безумна, и вены мои полны водой из реки. Она пробегает по телу стремительно, словно ртуть, и превращается в кровь — багровую, жаркую, точно пожар. Он разгорается и согревает, переплавляя, заледеневшую плоть.