– Я не в Ялте. Я в Феодосии. Расскажите по-человечески, что произошло?

Андрей рассказал. Он рассказал скупо, как о давно прошедшем событии.

– Да… – сказал Коля наконец. – Куда катимся? Человеческая жизнь теряет цену.

Андрей смотрел на море. Далеко по горизонту серым силуэтом двигался военный корабль. Он вспомнил, как спорили два грека по дороге из Алушты.

– Видишь? – спросил Андрей Лидочку.

– Они на учения ходят из Севастополя, – сказал Коля. – Патрулируют берег.

На фоне серого силуэта образовалось махонькое ватное облачко. Рядом с ним – другое.

– Учебные стрельбы, – сказал Ахмет, которому тоже хотелось показать свою образованность.

Облачка поплыли вверх, образуя зонтики, как бы стараясь слиться с облаками в небе. Издалека донесся тяжелый гул.

– Смотрите! – Лидочка обернулась к Ялте, что полукругом расстилалась слева внизу. В скоплении домиков недалеко от набережной поднимался черный, расширяющийся кверху столб дыма. Затем, ближе к порту, – второй.

– Что это?

– По-моему, это стреляют, – сказал Ахмет. – По-моему, это не учебные стрельбы.

– Значит, это не наш корабль?

Лидочка вскочила.

– Турецкий, да?

– А что же наши? Что же они смотрят? Этого не может быть. – Андрей смотрел, как новое облачко образовалось возле силуэта корабля, и ждал новой волны гула, ждал с любопытством, зная заранее, как человек, кинувший камень с обрыва, что сейчас снова в Ялте поднимется черный взрыв. И старался угадать – где. Он не угадал. Рвануло куда ближе к порту.

– Ну поехали, поехали же! – умоляла Лидочка.

– Может быть, переждать здесь? – спросил Коля. – С нами дама. И мы не знаем, сколько продолжится обстрел.

Но его не слушали.

Когда они въехали в город, корабль уже скрылся за горизонтом. Двухэтажный дом горел, и из него выносили вещи. В порту был разрушен склад – над ним поднимался черный маслянистый дым. Лидочка попросила остановить у здания порта. Они побежали внутрь. Там была бессмысленная суматоха, звонки по телефонам, споры. Двое матросов ввели третьего, раненого, у него была в крови щека, и он прижимал к груди кое-как обмотанную вафельным полотенцем руку.

Кирилл Федорович был на месте, он велел Лиде спешить домой и успокоить маму. От облегчения Лидочка начала плакать. Они повезли ее домой. Ахмет попрощался и уехал.

Став свидетелем бурной сцены возвращения домой дочери, «которую уже не ждали», Андрей хотел вернуться к себе, но Евдокия Матвеевна уговорила его вынести топчан в небольшой сад сзади дома, и там он лег. Андрей был благодарен Евдокии Матвеевне. Ему никого не хотелось видеть. Он лежал, прищурив глаза, и смотрел сквозь осеннюю листву на солнце. Потом незаметно заснул. А проснулся, когда уже был вечер.

После ужина он, помаявшись в нерешительности, спросил Лидочку:

– Ты не обидишься, если я сегодня попрошу у Евдокии Матвеевны твоей руки?

Лидочка удивилась. Захлопала ресницами, как ребенок, которому обещают поездку на рождественскую елку, а может, в цирк.

– Ой, что ты! – сказала она. – Сейчас?

– А ты возражаешь?

– Я совершенно ни капельки не возражаю, – сказала Лидочка решительно. – Но сейчас такое время, что ничего не известно.

– Именно поэтому я не хочу откладывать.

Лидочка взяла его за руку и повела в залу, где мама накрывала на стол.

– Мама, – сказала она, – папа уже встал?

– Иду, – отозвался Кирилл Федорович. – Иду, иду. – Он был в халате и шлепанцах. – Это был немецкий линейный крейсер «Гебен», – сказал он. – Прорвался из Босфора. Наши линкоры ведут преследование. Сегодня-завтра с ним будет покончено.

– Папа, погоди, – сказала Лидочка, – Андрей хочет сказать важную вещь.

Отец не заметил, что они стоят держась за руки. Но Евдокия Матвеевна заметила. Она смотрела на сплетенные пальцы.

– Извините, наверное, вам покажется, что сейчас не время и я еще очень молод, – сказал Андрей. – Но я прошу Лидиной руки.

– Я согласна, – быстро сказала Лида, будто боялась, что родители откажут или, еще хуже, будут смеяться.

– Ну что ж. – Кирилл Федорович, к которому все обернулись, откашлялся и сам посмотрел на жену. – Конечно, это неожиданно, но, с другой стороны, если есть чувство? Правда, Дуся?

– Идите, я вас поцелую, – сказала Евдокия Матвеевна. – Вы – хорошие дети.