Снаружи донеслись какие-то крики, заржали лошади. Рыцарь озабочено оглянулся.

— Сходи, сходи, посмотри, что там такое, — улыбнулся отец Мельхиседек. — Не бойся, я не умру без тебя.

Рыцарь вышел. Некоторое время умирающий лежал молча, с закрытыми глазами. Трудно было даже сказать, дышит ли он. Вдруг, не открывая глаз, старик сказал:

— Не хочу умирать так, хочу умереть стоя на коленях. Проводи меня в церковь.

Отец Марк помог ему подняться, это было не так просто. Несмотря на то, что умирающий исхудал, тело у него было длинное и костистое, а ноги не держали совсем. Он обнял своего преемника правой рукой за плечо, а тот, в свою очередь, обхватил его за талию, медленно, осторожно ковыляя, они вышли из дома на порог. Обоим нужно было передохнуть. После своих бесчисленных переломов, хотя и сросшихся уже много месяцев назад, отец Марк не мог считаться богатырем и владел своими членами с известным затруднением.

Шагах в тридцати перед ними, возле коновязи, шевалье де Труа беседовал с какими-то господами, по виду дворянами. Беседа носила, пожалуй что, нервный характер.

— Где же твой крест? — вдруг раздался негромкий, но потрясенный голос отца Мельхиседека.

Простая домотканая сутана, не застегнутая предварительно, широко разошлась на груди отца Марка. Никакого креста под сутаною, на исполосованном шрамами коже не было.

— Где же твой крест?! — еще более потрясенно повторил свой вопрос умирающий священник.

— Пообронил где-то, — неуверенно ответил отец Марк. Конечно, такой ответ не мог удовлетворить отца Мельхиседека. Кроме того и сам голос говорившего звучал лживо. Ничего же более убедительного в голову не приходило.

— Ты мне лжешь! — прохрипел старик, впиваясь острыми пальцами в плечо своему преемнику.

— Пообронил, пообронил где-то, — продолжал тупо повторять отец Марк и каждое следующее слово звучало менее убедительно, чем предыдущее.

— Кто ты такой, отвечай мне?!

В голове отца Марка-Анаэля крутился бешеный вихрь, он пытался сообразить что ему делать. Если этот сумасшедший старик хоть одно слово скажет де Труа, то все рухнуло.

— Кто ты, ирод, отвечай?! — голос старика становился все громче, и тогда отец Марк почти инстинктивно, охватил его свободной рукой за горло и изо всех сил сжал кадык. Последнее, что успел прошептать умирающий священник, было слово, похожее на «дьявол».

Он еще некоторое время после этого бился бессильным телом в руках своего наследника. Сдавливая ему горло отец Марк неотрывно смотрел на группу беседующих господ. Не дай бог кому-то из них придет в голову обернуться. Отец Марк покрылся мертвецким потом, даже рука, душившая наблюдательного старика, сделалась мокрой.

Не дай бог, обернуться!

Отец Мельхиседек последний раз дернулся и сделавшись вдруг много тяжелее, повис на плече у своего убийцы. Тот, помедлив еще секунду для страховки, убрал руку с его горла. И только в этот момент шевалье де Труа посмотрел в их сторону.

— Спасибо, господи, — искренне прошептал отец Марк и изо всех сил помахал рыцарю рукой. Тот сразу же, почуяв неладное, подбежал, задыхаясь.

— Он попросил проводить его в церковь, — но вдруг стал задыхаться, торопливо и потрясенно объяснил отец Марк. — Сердце не выдержало. Он хотел умереть, стоя на коленях во время молитвы.

Голова отца Мельхиседека была опущена на грудь и белых следов от убийственных пальцев видно не было…

— Отнесем его в дом, — прошептал отец Марк.

— Но он, — по щекам шевалье де Труа текли слезы, — он же хотел в церковь.

— Туда можно вносить только омытое тело.

— Его душа всегда была омыта святым духом, — сказал рыцарь и слезы из его глаз потекли еще пуще.

— Мой отец был родом из лангедокских Труа, а матушка была дочерью весьма небогатого рыцаря из свиты герцога Бургундского. Ни родовитостью, ни положением она никак не могла равняться с отцом. Это был брак по любви, и поэтому вызвал раздражение среди отцовских родственников. Разрыв этот продолжался до самой смерти моих родителей, последовавшей в прошлом году. Как и следовало ожидать, неприязнь отцовских родственников распространилась и на меня, они относились ко мне как к бастарду. Ненависть к Бургундии и бургундцам застила им глаза. Они начали ходатайствовать перед королем Филиппом-Августом о лишении меня ленных прав. И сколь беззаконным ни было это ходатайство, они не оставляли своих намерений. И тогда я отчаявшись, потеряв родителей, горячо любимых мною, гонимый злобными преследованиями родственников, решил покинуть Францию и отправиться за море. Еще при парижском дворе я был посвящен в рыцари, и в сердце моем воспылало желание отдать несчастную жизнь мою какому-нибудь благому делу. Я узнал, что палестинским государям всегда требуются воины, ибо год от года сарацинский натиск нарастает. Но прибыв на место я увидел, что жизнь здешняя по большей части пребывает в сонном запустении. Мне хотелось действия, героического и немедленного. Я узнал, что только орден храма Соломонова ведет с сарацинами непрерывную и беспощадную борьбу, никакими перемириями не прерываемую, даже когда объявлен мир между королем Святого города и султаном Вавилонским.

Разумеется, я поспешил обратиться в капитул ордена с просьбой о зачислении меня в престижные ряды воителей за веру. Я и происхождением своим, и всем прочим вполне мог претендовать на честь быть принятым. Мне отказали, но предложили, сообразно с существующими правилами, выдержать годичное послушание. Мне надлежало немедленно удалиться из столицы в место, по возможности пустынное, и там предаваться очищению помыслов с помощью молитвы и поста. А также совершенствованию воинских навыков… Поначалу и тут сыграла роль моя молодость, я хотел обидеться и обратиться к иоаннитам, ибо те предлагали мне свой плащ сразу, но, подумав, решил не спешить. Во-первых, меня ничуть не привлекала роль больничного сидельца. Я рассчитывал наносить раны (врагам), а не врачевать их, а во-вторых, я узнал, что испытательный срок у храмовников вещь обычная, и ничуть не унизительная даже для самых родовитых претендентов, и избавлены от нее разве только особы королевской крови. И вот я здесь.

Была, кстати, и еще одна причина, по которой мне все равно пришлось бы ждать вступления в орден — денежный взнос. С собою я взял денег не слишком много, мне пришлось посылать за ними за море, домой. С их получением тоже произошла заминка, мои лангедокские родственники соглашались мне выслать нужную сумму только в обмен на мои тамошние владения. Переписка заняла немало времени. Лишь в ближайший месяц я жду поступления необходимых мне денег.

Отец Марк слушал юношу с самым безучастным видом, но внутри у него все пело от радости. Шесть недель ушло на то, чтобы приручить капризного юношу. Несмотря на пожелание умирающего отца Мельхиседека, он не слишком тянулся к новому духовнику. Визиты его были крайне редки, а исповедь представляла собой набор общих слов. Отец Марк, боясь спугнуть юношу, не торопил его, не старался прямолинейными ударами расколоть щит недоверия, который тот счел нужным поднять между ними. Время уходило, но ключ к рыцарскому сердцу так и не удавалось подобрать, хотя было видно, что на сердце этом лежит камень, и шевалье хотел бы спихнуть его оттуда, то есть поделиться своими тайными сомнениями.