Подойдя к одной из дверей на лестничной площадке, я позвонила в квартиру.

Дверь открыл мужчина лет сорока пяти с взлохмаченными черными волосами. Не брился он как минимум неделю, .так что не было понятно, небрит он или у него уже борода.

— Извините, — сказала я, сквозь дымчатые стекла рассматривая опухлости на его лице под щетиной, — мне нужна Наташа.

— Какая еще Наташа? — спросил он чуть раздраженно.

— Я не помню, как ее фамилия, она рыженькая такая.

— Здесь рыжие не живут, — сказал мужчина и захлопнул дверь.

Да мне большего и не нужно было, это я сделала так, на всякий случай.

Я снова спустилась вниз и подошла к двум женщинам, сидевшим на лавочке в тени тополей (а еще сзади рос какой-то высокий кустарник).

— Здравствуйте, — я остановилась около женщин, — вы не знаете Наташу, она живет, кажется, в этом подъезде, я квартиру забыла, у меня было записано, а я записную книжку дома оставила. Зашла в семьдесят вторую, а там какой-то мужчина сказал, что не знает никакой Наташи. Она рыженькая такая, волосы густые и вьются.

— О, нашла куда зайти, в семьдесят вторую, хорошо, что вышла, там такая Наташа живет, что не дай бог, — засмеялась одна из женщин. — А рыжая — это Зубарева, кажется? — обратилась она к другой женщине.

— Зубарева, Наташка, — подтвердила приятельница первой. — Только какого ж ляда тебя на третий понесло к этому раздолбаю, Наташка-то на седьмом живет, в восемьдесят девятой.

— А не в восемьдесят восьмой? — засомневалась первая женщина.

— Да в восемьдесят девятой, прямо надо мной, — убежденно сказала вторая и обратилась ко мне:

— А ты что, по объявлению насчет щенков к ней?

— Да, — сразу согласилась я.

— Кажется, она их всех уже продала.

— А, так это она объявления-то развесила, что продаются щенки какого-то там пики, сики, хрен его там разберешь чего, — засмеялась женщина под номером один.

— Пекинес, — подсказала вторая, — лупоглазый, с мордой приплюснутой. Тоже, собака называется.

— Значит, она всех щенков продала уже? — загрустила я.

— А может, и не всех. Только сейчас ее нет дома. Она убежала куда-то с час назад, — сообщила вторая.

— Не с час, минут с сорок, — не согласилась первая.

— Ну не сорок, а поболе будет. Но ты вот что, — обратилась ко мне вторая, таким способом хитро выиграв спор у своей приятельницы, — ты приходи часам к семи вечера, она как раз выходит гулять с этой своей мартышкой.

— Спасибо, — поблагодарила я женщин и пошла к машине. У меня уже появился очень неплохой план, как мне познакомиться и подружиться с Тусей…

Я сидела с Ленечкой в нашем кабинете и рассказывала ей все, что со мной случилось за то время, пока мы с ней не виделись. Уже рассказала.

Перед этим я заехала домой и переоделась, потому что на работе в моем партизанском камуфляже (я его захватила с собой и бросила на заднее сиденье) появляться было противопоказано, я все-таки лицо фирмы, которая занимается не чем-то, а продажей женской одежды от самых известных европейских домов моды.

После того как я Леночке все рассказала, она посмотрела на меня удивленно и, кажется, немного испуганно.

— Машка, неужели это действительно Феликс все подстроил, там, в квартире?

— Ну не Вадик же с Владиславом.

— Да, конечно. Ужас какой! Что ты теперь собираешься делать? Знаешь что, тебе нельзя домой ехать. Давай ты у меня поживешь какое-то время.

— Нет, Ленок, это совсем ни к чему, еще и тебя подставлять.

— Ну о чем ты говоришь? Ты бы стала думать, подставлять себя или нет, если бы у меня были такие неприятности? И вообще, у меня дома есть пистолет.

— Ленка, хватит говорить глупости. А пистолет свой лучше выброси, а то у Витьки же твоего будут неприятности из-за тебя. Или это его?

— Нет, он дома ничего такого не держит и про этот не знает. А неприятности? О чем ты говоришь? Да Витька пять раз откупится от всех этих ментов, они еще сами и кобуру сошьют к пистолету этому. А вообще, я этого Феликса убила бы.

— Я бы тоже так сделала, только он пока единственная надежда найти Сережку.

— Нет, Машка, мне это кажется каким-то идиотизмом, придумать такое из-за какой-то картины.

— Не из-за картины, а из-за денег Галины.

— Все равно, украсть человека — это маразм какой-то.