– Эту мелочь-то? Медяки?!

Возглас этот прорвал и без того уже истончившуюся плотину уважения к суду.

– Требуем работы!

– Отдайте нам наши поля!

Архонту стоит многих трудов восстановить относительный порядок.

– Да пускай даст им выкричаться, - шепчет один богач на ухо другому.

– Ну, не знаю...

– Коли они могут делать что хотят, то и мы можем делать что хотим. Ничего, пускай их!

Но Анит взгремел так, что напугал присяжных:

– И все же! Нашелся среди нас человек, который день за днем обходит город и, где он ни остановится, тут же собирает толпу вокруг себя, чтоб держать речи против нас, демагогов! Слушайте, мужи афинские! И эти речи его, эти разрушительные идеи, находят почву и ширятся!

Анит задел совесть присяжных, и те быстро умолкают: кому это надо - из присяжного вдруг стать обвиняемым?

– Даже со сцены Дионисова театра обращался он к тысячам!
– гремит Анит.
– Дивитесь - как это так? Я вам скажу. Другу своему, поэту Эврипиду, он вбил в голову, чтобы он защищал в стихах рабов и боролся за равные права женщин с мужчинами!

Не дожидаясь, чтоб из рядов, где снова заваривалось беспокойство, поднялись новые выкрики, он быстро закончил:

– Славно бы выглядели Афины, если бы мы поставили во главе государства женщину, а сами, свободные граждане, принялись бы мыть ноги рабам!

Представление, что на месте Анита могла бы стоять какая-нибудь красавица, а сам он мыл бы ноги рабам, вызвало у неимущих взрыв веселого хохота. Разошедшись, орали:

– Слава Сократу!

Рабовладельцы - а их тут было немало - по настоянию Ликона взялись перекрикивать их:

– Позор ему! Позор!

Анит, ободренный успехом у богачей, которые наконец-то тоже раскачались, живо продолжал:

– Сократ видит зло в том, что люди, стоящие ныне во главе общины, имеют собственный дом и приличную одежду. Он, видимо, хочет, чтобы они жили как рабы! Ходили босиком и питались семечками, как он сам!

Язвительность, которой он рассчитывал рассмешить присяжных, сыграла лишь частично. Многие вдруг вспомнили, в каком притворстве живет Анит, как меняет он и одежду свою, и обращение, как он всякий раз принимает другое обличье в зависимости от того, идет ли раздавать нищенскую похлебку, или в совет, или принимает друзей в своем доме...

Анит моментально почувствовал это и отреагировал мгновенно:

– Сократ лицемерно заявляет: "Знаю, что ничего не знаю". Это разошлось по всем Афинам, но он знает, он один знает, каким должен быть справедливый человек и справедливый правитель! Ему одному ведомо, каким должно быть совершенное государство, и это он внушает своим ученикам. Сократ требует, чтоб во главе государства стоял любитель размышлять! Так, может, философ? Может, он сам?!
– В тишину, наступившую после этих слов, Анит кинул вопрос:

– Что же предлагает он вам взамен нашего величайшего достижения, нашей неограниченной свободы?
– Он повысил голос.
– Ложную свободу, стесненную тем, что Сократ называет добровольной дисциплиной, которая якобы избавляет от духовного рабства!

Сократ повернулся к нему. Посмотрел прямо в его глаза - глаза ящерицы. Анит занервничал. Отвел взгляд. Перенес его с Сократа на присяжных - и вдруг его охватило отвратительное ощущение, будто в рядах перед ним сидят Сократы, Сократы, сотни Сократов...

Его прошиб пот. Он хотел еще многое сказать, но решил поскорее закончить.

– Мужи афинские! Вы слышали обвинение Мелета, Ликона и мое, и каждое из них в отдельности изобличает Сократа. Но перед нами три обвинения, и в совокупности они доказывают, насколько больше вреда принесли Афинам собеседования Сократа, чем пользы. Вы сами решите, умышленно или неумышленно вырывал он Афины из-под нашего влияния, чтобы подчинить их влиянию своему. Вам предстоит решить дело, важнейшее для нашего государства, - великое дело.

Один из захмелевших смельчаков встрепенулся.

– О славный Анит! Великий демагог!
– Но тут же пафос его сменился доверительным тоном.
– Слышь, братец, коли это такое уж трудное дельце, как ты говоришь, не кажется ли тебе, что три обола за него мало? Может, дашь по пяти?

Со всех сторон подхватили:

– Да и пяти-то мало за такую работенку! Прибавь! Прибавь!

– Молчи, ребята! Прикуси язык!
– уговаривал крикунов один из таких же голодных.
– Не то в жизни вас не пустят к кормушке!

По знаку архонта судебные служители закричали:

– Тихо там! Тихо!

И стали пробираться к беспокойным.

Однако захмелевший присяжный - хотя видел он двух Анитов сразу, причем куда явственнее, чем обвинители - двух Сократов, тем не менее устремил взор куда надо и, приложив ладони рупором ко рту, гаркнул:

– Ну как, Анитик, прибавишь? Или казна-то уже совсем пуста?!

Голос смельчака потонул в буре криков, смеха, брани, которую архонт утихомирил только угрозой очистить скамьи, откуда неслись дерзкие выкрики.