Я хватаю его за другую лодыжку, и со всей силы, гораздо сильнее, чем прежде, дергаю его на себя. Раздается страшный рев, Рендел падает, но его рука… она все еще на столе, вывернутая неестественно, мучительно. Я поднимаюсь на ноги и вижу причину происшедшего — его кисть насквозь пробита и пригвождена к столу скальпелем, прошедшим глубоко под пластину.

Вижу и Элию. Она стоит, опершись ладонью на «грудь» юса — ей нужна была опора, чтобы нанести Ренделу удар с противоположной стороны стола. Так и стоит, мрачно глядя на Рендела. Не пошевеливается даже, когда он схватывает ручку скальпеля здоровой рукой, и сам вытягивает его острие, скорчившись от боли.

— Ты знал, — шепчет она ему. — Ты знал все время, что он… что это… — она показывает головой на юса и только теперь дает себе отчет, что стоит в такой позе.

Отшатывается, словно обжегшись.

— Наоборот, я не знал! — щетинится Рендел. — Никто не знал, как выглядят их дети. Ни в одном из видеоматериалов, которые нам были предоставлены, не было детей. Но я догадался, и думал, что и вы догадались, и что все мы молчим просто потому, что…

— Потому что так проще, — подсказываю я ему и в очередной раз выключаю и пилу, и тот дьявольский прибор.

Не обращая внимания на рану, Рендел яростно размахивает рукой, разбрызгивая во все стороны кровь:

— Время спросить, по каким соображениям они скрывают от нас своих детей!

— Они вообще их не скрывают, — возражает Элия, кивая в сторону несчастного, смертельно напуганного «странного» юса.

— Э, не имеет значения! — Рендел снова неудачно пытается говорить «трезвым» тоном: — Так или иначе, он является наилучшим объектом для нашего исследования. Если откроем, как уничтожать их детей, сражение будет выиграно! Подумайте, рассудите…

Я прерываю его недвусмысленным предупредительным жестом. Обращаюсь к Элии:

— Введи ему снотворное. И позаботься о его руке.

Облегчение, испытанное юсами, полилось в меня, как через прорванную плотину. Если бы оно было материальным, я бы определенно утонул в нем. А затем был бы сплющен под грузом их одобрения — как будто вся их цивилизация в едином порыве потрепала меня по плечу: «Браво, браво! Ты правильно поступил. Мы довольны тобой». Впрочем, я и сам был доволен собой, хотя и совершенно по другим причинам.

Я уже довольно глубоко проник в Систему — ощущал ее гораздо более остро, нежели при предыдущем вхождении. Она постепенно успокаивалась, уравновешивалась, ведь опасности уже не было. Мое воспоминание имело счастливый конец — совсем как в сказке — и теперь ее обитатели торжествовали. Значит, приближался момент полноценного, настоящего, окончательного контакта. Я был готов включиться и в него.

Мое положение на этом промежуточном этапе вовсе не было плохим. Я сумел сохранить полностью человеческое сознание, и в то же время удержаться на позиции постороннего наблюдателя. То есть продолжал видеть самого себя, или вернее свое человеко-юсианское преображение, несмотря на то, что оно находилось не здесь, а… черт знает где. Мне все еще не было позволено смотреть его глазами, но я чувствовал, что дистанция между нами перестала увеличиваться. Я был остановлен, так сказать, посреди пути. Система допустила меня в свои структуры явно лишь настолько, насколько было нужно, чтобы я показал мое воспоминание, а теперь проводила свои последние проверки. Они, однако, также не угрожали моим дальнейшим планам — я пришел к этому выводу после только что закончившегося второго обмена восприятиями, мыслями, чувствами.

Да, негуманоиды действительно не обладают средством для проникновения в сознание людей, без согласия последних. И то же в отношении себе подобных. Для этого всегда нужно активное содействие самого субъекта. Факт, доказывающий, что их «духовное объединение» выражается прежде всего в их единомыслии, которое является плодом навязанной им Системой уравниловки. И что они все же — отдельные существа, хозяева своей собственной воли, проявления которой просто не были достаточно стимулированы. До сих пор.

Так что хватит проверок! Теперь время объезжать эту дьявольскую двойнообразную машинерию и помчаться с нею по хрональным трассам юсианской полипланетарной системы. У меня еще было что показать, и это — уже не воспоминания. Оно должно развиваться в настоящем и вместо сказочных элементов иметь все атрибуты триллера.

— Мое терпение на исходе, — произнес я голосом, шедшим как будто из преисподней. — Я готов прекратить контакт.

Угроза произвела желаемый эффект — я начал видеть и глазами энергоробота. Но почти без всякой пользы для себя. Только удостоверился, что все еще не получил необходимых знаний для понимания того, что я в сущности вижу: знакомого ничего не было. Л все же, несмотря на необычайно большие размеры, очень напоминало паутину. Сети которой были не плоскими, а трехмерными. И простирались во всех направлениях. Но их плетение было абсолютно однообразным, узлы отстояли на равном расстоянии друг от друга. Нити были одинакового пепельного цвета, и кажется, одинаковой толщины — около одного метра или даже больше. Время от времени эти сети покачивались будто от дуновения ветра и непрестанно дрожали.

Я занялся поиском слова для определения позы энергоробота — ведь, это была и моя поза, но иначе, как висящая, назвать ее не смог. Под моими нижними конечностями не было никакой опоры. Вокруг меня и надо мной — тоже. Так вот. В таком положении я был похож на гротескно увеличенную муху, полет которой был остановлен нитями еще в начале, то есть на периферии паутины.

Но я пришел сюда не для того, чтобы висеть. Нужно было продолжать. Нужно было обнаружить центр Системы и там нанести решающий психический удар.