Шрифт:
Раздался шлепок. Это Александр Сергеевич убил комара у себя на щеке.
– Я не видел более грязной страны, чем наша!
– возмущенно сказал Соловьев.
– Помойные кучи кругом, улицы грязны, дороги разбиты, архитектура убога! Черт знает что!
– Застрелю, - усмехнулся Абдуллаев.
Врач кремлевки Алексей подхромал к скамейке, сел и сказал:
– Я сухое не могу пить. Водку подадут когда-нибудь?
Все сели за стол. Занавес поднялся. Маша стояла на авансцене, голова приподнята, тонкая, в черном. Скрипка где-то взвизгнула. Маша сказала:
– И теперь лишь слабенький свет начинает проникать во мрак вопроса, который мы хотели задать вечности.
В паузе скрипка взвизгнула еще раз. Все ели шашлык и смотрели на сцену, лишь бывший врач кремлевки уже закосел от фужера водки и что-то мычал себе под нос.
Маша продолжила:
– Как же это вообще может произойти, чтобы люди убили Бога? Но, увы, Бог мертв. Солнце, небо, море. Все мертво, и только я, ворона, летаю над свалкой человечества. Полагание ценностей подобрало под себя все сущее как сущее для себя - тем самым оно убрало его, покончило с ним, убило его. Я - метафизика черной вороны - обволакиваю пространства слова, во мне все, потому что все живое стремится к смерти, что-то еще сопротивляется мне, пытается жить, но я, взмахивая черным крылом рояля моцартовского реквиема, гашу стремление к обмену веществ. Смерть, смерть правит миром. Будущего нет. Это только наше представление. Я останавливаю представление, предстоящее останавливаю. Потому что предстоящее - это то, что остановлено представлением. Устранение сущего самого по себе, убиение Бога - все это совершается в обеспечении постоянного состояния, заручаясь которым человек обеспечивает себе уверенность в бессмертии, чтобы соответствовать бытию сущего - воле к власти. А власть только у меня, вороны, и она выражается в безграничном безвластии, когда можно уничтожать все, что попадается под руку! Крыло мое черное, Моцарт мой черный, всех чаек я перекрашу в черное! Слава вороне!
Ильинская склонилась к Александру Сергеевичу:
– Как это непонятно и скучно!
– А вы бросьте, не вслушивайтесь, - сказал добродушно Александр Сергеевич, - пусть журчат! Они хотят самоутверждения. Мы же в свое время тоже хотели этого.
Миша горящим взором следил за Машей и упивался своим текстом.
Соловьев сказал:
– Какая чушь. И здесь - помойка. Помойка уже вышла на сцену! Что делать, как противостоять американизации?!
– Сейчас бы нашу, русскую спеть, - промычал Алексей и без предупреждения громко затянул:
Ой, цветет калина в поле у ручья, Парня молодого полюбила я, Парня полюбила на свою беду: Не могу открыться - слова не найду!
– То-то и видно, что слов не найдешь, совсем оскотинились!
– возмутился Соловьев.
Миша ушел с Машей в кулису.
– Как здорово ты прочитала этот монолог!
– воскликнул Миша.
– Я рада, что тебе понравилось, но...
– Что "но"?
– Мне это не нравится. И - это видно по глазам - публика скучает. Я, пожалуй, после твоего выхода прочитаю свой текст.
– Читай, - обиженно сказал Миша и пошел на сцену.
Ильинская подала реплику:
– Миша, вы знаете, что вороны и чайки - это одно и то же?
– Да, я знаю. Белые - над морем, черные - над полем. Но взрыв богоненавистничества перетасовал карты: вороны теперь над морем летают, падаль с поверхности подбирают, а чайки - над свалками кружатся и... Вороны белеют, а чайки чернеют!
Соловьев прошелся перед рампой, руки по-прежнему в карманах брюк, он сказал:
– Доллар мелкими шажками растет каждый день, людям уже нечего есть. Сидят на картошке и макаронах, пухнут с голоду, какое потомство нас ожидает?!
Абдуллаев подошел к своему черному "мерседесу" и достал из него букет великолепных роз на очень длинных ногах.
– Это вам, - сказал он, преподнося букет Маше.
– Ой!
– вскрикнула Маша.
– Укололась!
Александр Сергеевич сказал:
– Роза с шипами.
– Это банально, - сказала Ильинская.
– Я всю жизнь мечтала сыграть Заречную, но сволочи режиссеры не дали!
– Это печально, - сказал Соловьев.
– Искусство в упадке, кинотеатры закрыты, торгуют в них машинами, видеотехникой, мебелью. А кто все это покупает? Ворье!
Миша вставил:
– И вы воруете?
– Я зарабатываю.
– Позвольте спросить: каким образом?
– Это коммерческая тайна, - отмахнулся Соловьев и ушел в кулису. Там скрипнула половица.
Хромой врач кремлевки Алексей вышел с балалайкой и сел на табурет. Он запел:
Услышь меня, хорошая, Услышь меня, красивая, - Заря моя вечерняя, Любовь неугасимая...
Ильинская захлопала в ладоши. Миша улыбнулся. На сцене появилась Маша. В руках у нее была тонкая книжечка собственных рассказов.
– Синие, синие, синие шеи в розовых, розовых, розовых чулках из лоснящегося, переливающегося, утонченного китайского шелка, легким, нежным, изысканным ветерком ласкаемые, просили великолепного, красивого, живописного, картинного, блестящего, блистательного поглаживания, которое вызывает горячую, беззаветную, бескорыстную, страстную любовь, смешанную с влечением, увлечением, привязанностью, склонностью, наклонностью, слабостью, страстью, пристрастием, преданностью, тяготением, манией, симпатией, верностью, благоволением, благорасположением, благосклонностью, подхватываемую высоким, возвышенным эротизмом, легкокрылым Эросом. Любите, любите, любите!