Аугусто идет дальше. Быстро смеркается. В небе долго держатся круги от взрывов зенитных снарядов. Совсем как решето, через которое подступившая ночь сеет на землю черную пыль. А потом опрокинет на Леванте чистую золотую пшеницу дня.

Их батальон сразу отправляют на фронт. На шоссе большое движение, навстречу идут тяжелые танки и сотни грузовиков. Грузовики везут войска, тащат артиллерию, перевозят легкие танки. Это итальянские соединения, на смену которым они идут. Они приветствуют друг друга криками.

— Нам бы такое вооружение. Мы бы в две недели Мадрид захватили, — сказал кто-то.

Деревушка, где расположился батальон, была маленькой и очень живописной. Она примостилась на крутом склоне холма. От домов в разные стороны бежали узенькие улочки. А на вершине возвышалась церквушка. Она была разграблена. Здесь разместился взвод Аугусто. Котлы пристроили на галерее. Съестные припасы держали в ризнице. Спали тут же. У подножия холма, весело журча, бежала речушка, величественно и спокойно замедляя свой бег в широком изгибе, чтобы затем снова пуститься в путь и затеряться в море Кастилии.

Несколько дней провели вместе с итальянцами, которых прибыли сменить. Сразу же нашли общий язык. Итальянцы оказались очень приветливыми, добрыми и на редкость наивными. Солдаты обменивались вещами, и батальон Аугусто быстро преобразился. Теперь их форма представляла из себя странную смесь испанской и итальянской.

Итальянцы все еще находились под впечатлением только что пережитого поражения и говорили о нем с ужасом.

— Красные сильны! Очень сильны! Чертовски сильны!

— Гляди-ка, итальянец, надо же! — удивился Борода. — Боится их не меньше меня. А для меня они страшнее тысячи чертей.

Итальянцы восхищались стойкостью испанских солдат. И смущенно, растерянно улыбались им.

— Да, да, испанцы тоже очень сильны.

— Итальянцы тоже сильны, сволочи… Ты меня понимаешь? Идем, голубчик, дашь мне сигарету.

Вскоре итальянцы пришли в себя. Они пели и смеялись вместе с испанцами. На всех фронтах в это время распевали песенку, недвусмысленно намекающую на разгром под Гвадалахарой. В тылу ее петь запрещалось. Но на фронте никто на это не обращал внимания. Здесь она звучала не так оскорбительно, как в тылу. Испанцы и итальянцы пели ее вместе, с той беззаботностью и бесшабашностью, с какой обычно солдаты говорят и шутят в окопах.

Гвадалахара — не Абиссиния,

накостыляли нам здесь по всей линии…

Враг был далеко. Солдаты каждый день ходили в разведку и добирались до деревушки, расположенной в нескольких километрах. «Вчера они были здесь», — случалось, говорили им местные жители.

— А в-в-вдруг мы повс-с-стречаемся с… с неприятелем, ч-что тогда? — спросил однажды Касимиро.

— Каждый побежит в свою сторону, — ответил ему Луиса.

Раздался дружный хохот. Луиса посмотрел на солдат. «Хм! А я, оказывается, сострил». И тоже засмеялся. Они понимали, что опасность велика. Но дни, недели, месяцы текли безмятежно.

За продовольствием ездили в Сигуэнсу. Выезжали рано, там обедали и к вечеру возвращались. Вражеская авиация бомбила город ежедневно. Некоторые улицы были совсем разрушены, и развалины зданий наводили ужас. Стены фасадов, балки, мебель и домашняя утварь в беспорядочном нагромождении валялись на дороге. И эта тишина, и запах sui generis [3] разлагающихся продуктов цивилизации. Никто не рискнет убрать эти обломки. Никто не рискнет их коснуться.

Им везет. Под бомбежку они попадают редко. Только раз им здорово досталось. Аугусто шел с Патрисио. Вдруг завыла сирена. Заухали рвущиеся бомбы, загрохотали зенитки, заметались люди. Патрисио раскрыл грудь и, ударяя по ней, крикнул: «Бейте сюда, гады!» Аугусто последовал его примеру. Они стояли вдвоем посреди улицы, грозя самолетам, чертыхаясь и смеясь.

Лейтенант Ромеро, три сержанта и несколько капралов выезжали в Тетуан, чтобы влиться в новый батальон. К ним присоединилась целая колонна солдат, покалеченных на Эль Педрегале. Теперь они постепенно возвращались из госпиталей. Они ходили, опираясь на палки, хромая, изувеченные и бледные. В Африке их использовали бы на подсобной работе. Низший командный состав комплектовался из добровольцев. Заявлений было много, потому что в новом батальоне всем капралам присваивали звание сержанта. Роты перебрасывали тайно. Отделывались от тех, кто похуже. А других не отпускали. Среди недовольных был Борода, бывший капрал саперного взвода, потерявший свой былой авторитет. Он всегда был уверен или делал вид, будто уверен, что его назначили за какие-то особые заслуги. И хвастался своими мнимыми достоинствами. Он всех высмеивал, скандалил, злословил. Но на прощание обнял Гусмана, прижав к своей широкой груди и толстому брюху.

— Счастливо оставаться, орел! Теперь меня сделают сержантом, и я буду жрать досыта! Да здравствуют мои таланты!

Аугусто тоже крепко обнял его. Несмотря на все недостатки Бороды, он привязался к нему и был глубоко взволнован этим прощанием. В блестящих с поволокой глазах Бороды плясали веселые огоньки, а растрепанная сальная бородища лоснилась на солнце. Аугусто надолго запомнил этого дикаря.

Лейтенант Ромеро не захотел расстаться со своим денщиком и брал Патрисио с собой. Аугусто переживал предстоящую разлуку. Даже Луиса, презиравший всякие сентименты и сюсюканье, был растроган прощанием друзей.