– Как Бог дал, бабушка, так и живу.

– Ну, ты если решишь – все равно приходи.

– Спасибо, – поблагодарил я сердобольную старушку. – Это вряд ли.

Возвращаясь в часть, я чуть задержался на КПП и, выйдя оттуда, увидел, что Хаким стоит и пинает ногой снег, в то время, как

Кучкаров и Заздаев уже ушли.

– Чего забыл?

– Я попросить тебя хотел. Ты на русском хорошо пишешь, печатать умеешь. Я с ротный говорил, он характеристику в институт подпишет, но сам писать не хочет. Ты мне можешь написать, чтобы красиво было?

– Как ты думаешь, мне больше заняться в этой жизни нечем?

– "Чепок", – сказал заветное слово Хаким.

– Чего "чепок"? Вы узбеки народ такой – когда вам надо, готовы, что угодно пообещать, а как выполнять…

– Мамой клянусь, ставлю "чепок". Все, что закажешь – все покупаю.

Лады?

– Черт с тобой, сделаю я тебе характеристику.

Армейские дни последних месяцев бежали один за другим, однообразные и невзрачные. Каждый день тянулся чуть длиннее предыдущего. Апрель подходили к завершению. Солнце уже растопило весь снег, но командир части не торопился переодеть солдат в хэбэ из пэша. Зато противопожарная проверка потребовала заменить все огнетушители в части. Получив новые огнетушители, солдаты снимали старые с уже насиженных мест и вешали новые. Не избежали этого и охраняемые посты. Все старые огнетушители были составлены в караульном помещении в ожидании дальнейших распоряжений пожарных. В такой-то день мы и заступили в караул. Гераничеву было вновь не то очень скучно, не то очень весело, и он решил развеять скукоту солдат, объявив пожар на шестом, самом дальнем, охраняемом сигнализацией, посту. Солдаты похватали тяжелые огнетушители и поволокли их за собой к месту назначения. Чтобы никто не сбежал и не позвонил с соседнего поста, не добежав до шестого, Гераничев потребовал сообщить о том, что "пожар потушен" от дежурного по штабу полка. Дежурным по штабу полка был старый капитан Стронов. Он не ждал следующего звания, он проводил время в нарядах, ожидая приказа министра обороны об увольнении в запас. От постоянного времяпровождения в нарядах он засыпал, как солдат-первогодка, и очень не любил, когда его отрывали от этого занятия.

– Пожар!! Пожар!!! Горим!! – Прохоров орал во все горло, врываясь в штаб полка в двенадцать ночи с огнетушителем наперевес.

– Где пожар? Почему горим? – тер спросонья глаза седой капитан.

– Шестой пост горит. Вы разве не видите, товарищ капитан? – глаза

Прохорова были как двадцать копеек.

В голове старого капитана сразу промелькнула мысль, что его не уволят, а выгонят из армии без выходного пособия, как проспавшего такое происшествие, и заставят оплачивать все, что сгорело на складах НЗ. Кожа дежурного стала белой, под цвет его волос, и он выскочил из штаба полка, как ошпаренный через строй солдат с огнетушителями. Склад стоял на месте целенький и невредимый.

Переведя дух, капитан вернулся в здание штаба.

– Шутишь, значит, солдат?

– Никак нет, товарищ капитан. Это лейтенант Гераничев так шутит.

Над всеми.

– Начкар?

– Так точно.

– Значит так, солдатики. Сейчас тихо, скромно и без шума строитесь и идете в караулку. Бежать не надо. Идем тихо и аккуратно.

Понятненько? А с Гераничевым я сам поговорю.

Мы не знали, что и как сказал капитан лейтенанту, но, когда караул вернулся, то Гераничев был тише воды, ниже травы. Все хвалили за остроумие Прохорова и пересказывали оставшимся в караулке случившееся.

В ближайшее воскресенье мне выпало попасть дежурным по роте. В тот день от скуки, взяв в руки календарик, в котором уже давно перестал дырявить пройденные в армии дни, я подсчитал, что ходил дежурным по роте больше пятидесяти раз за время службы. Наряд меня и радовал, и не радовал одновременно. Радовал он меня тем, что вечером в субботу после совсем не спокойного парково-хозяйственного дня всю роту оправили разгружать вагон с цементом. Если во всем мире принято вагон с цементом загонять на специальную платформу, под которую ставился грузовик, и в него ссыпался весь цемент, то в армии мог быть другой, неконвенциональный способ: солдаты лопатами перекидывал через головы в машину летящий, сыпучий цемент, вываленный прямо на рельсы. И вот этого мне удалось избежать, практически нежась в казарме, где не было почти ни одного человека.

– Опять еврею повезло, – не то констатируя факт, не то завидуя, сказал Боров. – Как вашему народу так фортит?

Я не стал спорить с Боровым о том, как везет всю жизнь еврейскому народу. Как две тысячи лет тому назад евреи потеряли свою землю, как скитались, как осели в Испании и были оттуда изгнаны с погромами и убийствами. Как в течение длительного времени они сидели в закрытых местечках, которые им было запрещено было покидать. Как их уничтожали во времена фашизма только за то, что они евреи.

Уничтожали и те, и другие, уничтожали в лагерях, в местечках, по всей огромной Европе. Так всю жизнь везло народу, к которому я принадлежал и о чем мне никак не давали забыть. Но мне действительно было немного не по себе. В то время, когда все, дыша цементной пылью, тяжело работали до поздней ночи, я сидел в расположении и смотрел телевизор. В этом не было моей вины, но неприятное чувство внутри присутствовало.

– Завтра рота может спать сколько хочет, – сказал мне Гераничев, руководивший работами. – Хоть до семи утра.

В воскресенье днем солдат ждал фильм в клубном кинозале. Замполит в этот раз потрудился и с боем достал "Человек с бульвара Капуцинов" вместо постоянно привозимых "1917 год", "Ленин в Октябре" и других революционно-патриотических картин. Зал был набит битком. Стояли в проходах, вдоль стен и даже в дверях. Наряд обязан был быть в роте, но один дневальный, отпросившись покурить, сбежал на фильм, и я пошел его искать, надеясь поглазеть на хорошую картину хотя бы пару минут. Пара минут затянулась, и через полчаса я начал прятаться от взводного, явившегося в клуб. Гераничев оказался глазастым и, выловив меня, вытащил из зала.