Теперь группа входит в небольшую приемную; позади стула, на котором сидит молоденькая, довольно хорошенькая девушка лет двадцати четырех, стоит другая сестра. При виде посетителей девушка встает, доктор Иглесиас представляет ей вошедших, она здоровается с каждым по очереди.

Девушка. Меня зовут Хереса. Меня назвали в честь святой Тересы.

Дeйвид. Садитесь, пожалуйста, Хереса.

В течение всей беседы Хереса весела, чуть ли не счастлива, и, хотя речи ее совершенно бессмысленны, она говорит очень убежденно.

Доктор Иглесиас. А сегодня, Хереса, сколько раз вы беседовали?

Хереса (несколько разочарованно). Всего раз.

Дeйвид. С кем же?

Хереса. С моей святой.

Дeйвид. Со святой Хересой… Что она вам сказала?

Хереса. Хо же, что обычно… чтобы я была умницей… (смеется, показывает на доктора Иглесиаса). Она сказала, что доктор тоже святой.

Доктор Иглесиас. Я польщен. Вы ей верите?

Хереса. Конечно.

Дейвид. Ас другими святыми, с ними вы тоже разговариваете?

Хереса (просто). Конечно.

Доктор Иглесиас. С кем же?

Хереса (считает на пальцах). Со святой Екатериной, святой Анной, святым Михаилом… Пресвятой девой (крестится).

Дейвид. И часто вы с ней разговариваете?

Хереса. Да нет… Вы же знаете — она очень занята. Зато я каждый день говорю с моим отцом.

Доктор Иглесиас (Дейвиду и Марии). Он умер три месяца тому назад.

Дeйвид. Он святой?

Т e р e с а. Конечно… Только он еще не канонизирован, но господь знает о нем…

Дeйвид. Жанна д'Арк тоже говорила с этими святыми…

Т e р e с а. Я знаю. Она тоже разговаривает со мной. На прошлой неделе она сказала мне: если я буду доброй девушкой, господь пошлет мне ангела — и я смогу выполнить свое предназначение…

Доктор Иглесиас. Что за предназначение?

Т e р e с а. Спасти Испанию во имя господне.

— А чем плоха последняя строчка? — спросил я, Хаиме улыбнулся.

— Я придумал лучше.

— Какую же?

— Тереса подносит палец к губам и говорит: «Это тайна».

— Покупаю, — сказал я.

— Простите?

— Так у нас в Голливуде говорят, — объяснил я.

— Понятно, — сказал Хаиме. — Очень хорошо.

— Кстати о Голливуде. Как получились пробы Подруги?

На лице Хаиме появилось знакомое мне выражение.

— Хуже некуда, — ответил он. — Она не может играть.

Я не видел, как она играла, однако, пока шли съемки нашей с Фостером сцены в спальне около нее, не покладая рук, хлопотали две косметички, которые — я не преувеличиваю — три часа трудились, чтобы сделать ее потрясающей красоткой, трудились под бдительным оком дуэньи, которая неотступно сопровождала Подругу, когда Друга не было в городе.

— Но ведь вам это было и без проб ясно, верно?

— Вовсе нет. У вас, например, маленькая роль, но вы можете играть.

— Вы мне льстите.

— Я говорю правду, — сказал он, печально улыбнувшись. — Вы видели материал? Все смеялись.

— Смеялись надо мной, а не благодаря мне.

— Неважно, — сказал Хаиме. — Образ получился. Получилось смешно. Получилось то, что нужно.

— Вы испанский Феллини, — сказал я. — Мария — это ваша проблема.

— Безусловно. Когда вы собираетесь в Касабланку?

— Если я вам больше не нужен, мы сядем в перпиньянский автобус в субботу утром и вернемся в воскресенье вечером, чтобы поспеть на ранний самолет в Мадрид в понедельник. Да, кстати, а где мой билет на самолет?

— Вы его получите до отъезда. Непременно.

— Я это слышу уже недель пять, не меньше.

— Никто ничего не умеет делать, — сказал Хаиме. — Мне приходится по нескольку недель выбивать деньги, чтобы приступить к съемкам.

— Ну а «Пандора» что делает?

— Там не понимают, что нужно для производства фильма.

— А что они понимают?

— Экспорт — импорт.

— Если я не получу обратный билет до Сан-Франциско, я сюда не вернусь.

— Я сделаю все возможное, — сказал Хаиме. Я уже собрался уходить, когда он сказал:

— В пятницу вечером мы репетируем эпизод с фламенко. Можете посмотреть, как она танцует.

— С удовольствием, — сказал я. — Она не хуже той толстухи, которую мы видели в «Лос Тарантос» На прошлой неделе?

Он снова скорчил знакомую гримасу.

5

При перегрузках время обладает способностью сплющиваться, и тогда вдруг обнаруживается, что в случае необходимости вы можете сделать несравненно больше, чем в обычных условиях. (Я обнаружил это двадцать девять лет тому назад, во время войны.) Поэтому мне трудно последовательно вспомнить события той недели, которая предшествовала нашему отъезду в Марокко. Зрительные и эмоциональные впечатления настолько перемешались, что нет никакой возможности рассортировать их.