— Не имеет значения, — сказал Хаиме. — Я скажу вам, что делать.

— Конечно, у Де Сика и Феллини играют непрофессиональные актеры, но…

— А я испанский Феллини, — перебил меня Хаиме. — Он снова улыбнулся своей обаятельной улыбкой, и я подумал: с его данными он может добиться чего угодно, от кого угодно и когда угодно.

Тут Хаиме скорчил жалобную мину и произнес:

— У меня нет другого способа достать для вас дополнительные деньги.

— Сколько мне за это заплатят?

— По смете на эту роль отпущено двадцать тысяч песет. Я буду просить сорок тысяч.

— «Пандора» права, — сказал я после паузы. — Вы и впрямь рехнулись.

— Un poco{ [32] }, — ответил он.

Я сказал, что должен обсудить его предложение с Сильвиан.

— Сильвиан взвилась.

— Послушай, — сказала она, — из-за этого все наши планы полетят в тартарары.

— Знаю.

— Мы собирались пробыть здесь три недели, и они уже почти прошли. Будет этому конец или нет?

— Хаиме сказал, что начнет снимать меня двадцать пятого ноября и кончит третьего декабря.

— Если он начнет двадцать пятого, если он кончит третьего, — сказала Сильвиан. — Это же Испания. И когда наконец ты примешь лекарство от простуды?

— Ma~nana{ [33] }. Хаиме говорит, что есть две возможности. Он может начать снимать меня двадцать пятого и полностью закончить снимать, опять же только меня, десятого-декабря.

— Это слишком поздно.

— Подожди. Или мы можем работать до третьего декабря. И если окажется, что Томпсона надо снимать еще, тогда я вернусь из Марокко семнадцатого, и мы уж наверняка закончим все к двадцать третьему. И я приеду к тебе в Касабланку встречать рождество en famille{ [34] }.

— Кто оплатит все эти билеты? «Пандора»?

— Это надо будет оговорить.

Она посмотрела на меня внимательно и спросила:

— Ты хочешь сниматься?

— Так я смогу заработать дополнительные деньги, чтобы оплатить твои же расходы.

— Ну да, дополнительные деньги за дополнительную работу. Я спросила, хочешь ли ты сниматься?

— Не особенно, — сказал я и сконфуженно добавил: — Хотя это может быть небезынтересно.

— Значит, хочешь, — сказала она улыбаясь.

— Кто однажды был актером…

— Он, конечно, не выбьет сорока тысяч, да, кстати, где твой авиационный билет?

— Хаиме сказал manana.

— Какой Хаиме?

— Оба.

Она вздохнула.

— Вот что я тебе скажу. Я надеялась, что у тебя останется время еще раз съездить со мной в Перпиньян, но теперь я понимаю, что мне придется поехать туда одной и провести там четыре-пять дней. — Она снова улыбнулась и сказала: — Ты должен поставить свои условия. Ты должен сказать Хаиме, что в его же интересах закончить с тобой третьего. После третьего мы в любом случае уезжаем в Марокко, и ты больше сюда не вернешься.

— Seguro{ [35] }.

— И перестань разговаривать со мной по-испански, ты, actor{ [36] }, — сказала она, целуя меня.

Так как поезд, на котором мы в первый раз ездили на уикэнд в Перпиньян, хотя и ходил более или менее по расписанию, был до крайности неудобным, я под проливным дождем посадил жену на автобус, отправлявшийся с огромной Пласа-да-Универсидад. Потом вернулся в отель и лег.

Термометр, который по моему настоянию мы захватили из Калифорнии, показывал 102 градуса. Значит, у меня было что-то серьезнее обыкновенной простуды. Я позвонил Хаиме — и через полчаса он появился у меня с человеком, которого представил как доктора Санпонса.

— Санпонс? — сказал я. — Это имя мне знакомо.

— В нашем сценарии так зовут одного из докторов, — сказал Хаиме. Санпонс приступил к осмотру: наклонился ко мне, прижал ухо к сердцу. Потом заставил меня сесть и простучал спину. Пульс он считать не стал.

Я пригляделся к доктору: ему шел четвертый десяток, вид у него был такой изможденный, что можно было подумать, будто у него последняя стадия чахотки. Давно не стриженные волосы до половины закрывали его шею. Если он врач, мелькнула у меня мысль, тогда я сам Уильям Майо{ [37] }.

Санпонс прислал какие-то лекарства из аптеки на углу, и на следующее утро температура спала. Но я решил еще денек отлежаться и весь этот день посвятил доктору Томпсону. Если мне придется играть, я буду готовить роль так же, как делал когда-то мой старинный друг Морис Карновский. Я попытался припомнить, что я читал об этом в книге Станиславского «Работа актера над собой», но так ничего и не вспомнил. Мне оставалось только читать и перечитывать сценарий.