На всех четырех стенах спальни багровели огромные, в половину человеческого роста клинописные знаки, чем-то похожие на греческое письмо. В пространстве чувствовался сырой и сладковатый запах, знакомый ему с детства, когда в бывшем дедушкином поместье кучер на Рождество резал свинью – после этого в сарай, где они играли с братом, еще долго невозможно было зайти. Темно-красные потеки спускались от толстых стержней букв вниз тонкими струйками, кровь загустела, как виноградный сок, делая комнату похожей на рекламный плакат фильма ужасов. На тюлевых шторах алели огромные пятна – кровь из артерии брызнула именно туда: на этот раз убийца ее не экономил. Даже служебная собака жалась к дверям, жалобно скуля. На тебризском ковре лежало обнаженное тело Смелковой – труп женщины сначала был рассечен на куски, а потом сложен вместе, на манер детского конструктора «Лего». Покрытое французским ночным кремом алебастровое лицо, как и у прежних жертв, выглядело спокойным. Голова покойницы была почти отделена от туловища: женщине фирменным ударом ножа с правой стороны перерезали горло – до позвонков.

– Все внутренности исчезли, – страдальчески блея, ответил на немой вопрос в глазах Каледина шатающийся вперед-назад Волин. – Он оставил это… как ненужный… ему… футляр. Внутри пусто… только кожа… и кости…

Не сумев подавить рвотный спазм, Волин выбежал из спальни.

«Бедняжка, – подумал Каледин, проводив его взглядом. – Не мальчик, а увядшая розочка. Интересно – это все, или есть еще сюрпризы?»

– Вы не видели самого главного, Федор Аркадьич, – будто угадав его мысли, глухо произнес начальник полиции Муравьев. – Пойдемте со мной.

Они прошагали по длинному коридору, по обеим сторонам висели фотографии в рамочках – писательница получала призы в номинациях «Гламур года», «Лучшее чтиво для солярия» и «Бестселлер интеллектуалов».

У двери с витыми бронзовыми ручками толпились люди в вицмундирах, все как один заспанные и взволнованные. По взмаху перчатки Муравьева чиновники расступились – директор департамента тронул одну из ручек, пропуская Каледина в ванную комнату, облицованную парижским кафелем. Зрелище, открывшееся Федору, впечатляло настолько, что хотелось запить ощущения стаканом водки. Лакированная поверхность стильной «джакузи» сплошь была покрыта темной запекшейся коркой: тошнотворный запах свежей убоины не оставлял никаких сомнений в случившемся.

– Вы представляете себе? – тихо сказал Муравьев, поправляя очки. – После того, как это чудовище разрезало тело на куски, оно принимало ванну из крови. Сидело и обтиралось ею, как модница ланкомовским кремом. Позже, видимо, оно накинуло на себя одежду и выбралось из ванной с этим «кремом» на коже – на полу никаких следов. Хорошо бы не допустить сюда телевидение, избавив государя от натуралистичных подробностей. Бедняжка жена собрала мне зимние вещи – ждем отъезда на Камчатку: вместе изучаем рецепты, как сушить нерпу, вычисляем сезон сбора кедровых орехов. Уже четвертое убийство, а мы так и не приблизились к разгадке.

Каледин попытался, но не смог отвернуться от окровавленного джакузи.

– Оно принимало не ванну, – прошептал он, рассматривая багровую пленку. – Для него это начальная стадия нового рождения… своеобразная купель.

Муравьев, однако, не обратил на эти слова никакого внимания. К нему подбежал запыхавшийся пожилой пристав, почтительно несущий в вытянутой руке служебный рукотреп Антипова, и лихо откозырял:

– Ваше высокопревосходительство! Министр двора, граф Шкуро на линии.

Директор полиции обреченно взял телефон в руку – со стороны он напоминал утонченную барышню, по неизвестной причине вынужденную прикасаться к жабе. Чиновники держались в отдалении, поглядывая друг на друга. Им было ясно, что отставка Муравьева – дело ближайших часов.

Вернувшись обратно в спальню, Каледин застал там только скучающего Лемешева – фотографа, похоже, не удивляло вообще ничего в этом мире. Оглядываясь, он прошел к ковру, надев обязательную в таких случаях резиновую перчатку, Федор ухватил ткань за край и аккуратно приподнял.

Увидев то, что и думал увидеть, Каледин знаком подозвал Лемешева.

– Старикан, щелкни это лично для меня. Только не надо потом помещать фото в общий архив, скинь на домашний мэйл. С меня пол-литра.

Безразлично кивнув, Лемешев пару раз нажал на затвор фотокамеры. Опустив край ковра, Каледин подошел к окну, раздвинув шторы.

Он закрыл глаза. Тут же замелькали столб пламени, вырванные из груди сердца, ванна, вымазанная в запекшейся крови, и черная рогатая голова. В центре этого пульсирующего злом калейдоскопа ему привиделось лицо убийцы. Как ни старался, Каледин не мог разглядеть его черты. Но он уже знал – это лицо должно дышать свежестью молодости…

Идеально круглую лесную поляну окружали стволы статных полувековых сосен. Их гнущиеся под тяжестью снега ветви застыли в сумраке, напоминая зловещий узор на пряничном домике ведьмы из сказки «Гензель и Гретель». Земля дышала морозной свежестью, а лунный свет стремительно падал вниз, скользя по деревьям. В самом центре освещенной луной поляны, раскинув руки и подняв лицо вверх, недвижимо застыл убийца – абсолютно голый, с ног до головы покрытый запекшейся кровью. Отблески голубоватого света искрились на багровой коже, его тело напоминало раскрашенную «живую скульптуру» – из тех, что во время празднеств выставляли в итальянских городах эпохи Возрождения. Широко расставив ноги, он стоял молча, не чувствуя обжигающего холода. Плотно сомкнув веки, убийца погружался в тяжелую медитацию: ему вновь должен был открыться удивительный мир, очаровывающий и пугающий своим мрачным великолепием.