— Ты сделала это! — воскликнул Сайта Северина, бросаясь к ней.

Но ни в этом движении, ни в словах, ни в лице кардинала ничто не выражало ни малейшего неудовольствия. Напротив, одной мысли о той жертве, которую принесла ему Анна, было достаточно, чтобы забыть о той, какую она от него требовала. Разве умереть таким образом не стоило тысячи жизней?..

Анна, вставшая, чтобы бросить оскорбительные слова в лицо иезуиту, упала на стул. Ее прекрасное лицо начало изменяться под влиянием агонии последних минут; в глазах у нее потемнело.

— Поди сюда! — прошептала она, протягивая руки к своему возлюбленному. — Поди сюда!..

Санта Северина подбежал к ней, шатаясь, как пьяный, поднял на руки легкое тело девушки и с бесконечной нежностью опустил его на диван. Потом сел возле нее, но вскоре уронил голову на ее колени и закрыл глаза, скованный каким-то оцепенением, не лишенным некоторой приятности.

Тяжелое дыхание Анны и Санта Северина вскоре затихло, и стало ясно, что жизнь иссякла в этих телах. Тогда отец Еузебио, уже корчившийся в мучительных судорогах ужасной агонии (так как данное ему количество было гораздо больше, нежели количество, выпитое двумя любовниками), бледный, с глазами, налитыми кровью, со ртом, покрытым беловатой пеной, встал на ноги и сделал шаг к двери.

— Помогите!.. — прохрипел он угасающим голосом. — Помогите!..

Он не мог идти дальше и упал во весь рост на пол, у ног двух молодых и смелых существ, которых сам он толкнул в пропасть.

— Кольцо!.. — шептали его губы, — кольцо генерала!.. Я умру здесь, и оно попадет… Бог знает в чьи руки…

Приступ сильнейших страданий вырвал из его груди крик. Его широко раскрытые глаза с выражением ужасной муки остановились на его жертвах, сладко уснувших сном смерти, тогда как он, их могущественный палач, ползал у ног их в ужасных мучениях.

Вдруг страшное сомнение потрясло его душу, сомнение в том, был ли он прав, поступая таким образом, не превысил ли он свои права, не принял ли требование своего честолюбия за интересы веры и церкви?

— Боже мой! — прошептал он. — Если я ошибался!.. Если я просто убийца… Боже мой, подкрепи мою веру!.. И прости мне, Боже мой… Ах!..

И он испустил дух.

В одно прекрасное зимнее утро мессир Каролюс ван Бурен, один из самых значительных негоциантов Амстердама, медленно и важно прохаживался по берегу канала, несущего на своих водах в столицу Голландии корабли и богатства всего света.

Хотя мессир Каролюс ван Бурен и обладал огромной торговой флотилией, рассеянной по всем четырем частям света, но в эту минуту он не ожидал ни одного из своих кораблей. Тем не менее, добрые обитатели фламандского города, все до единого знавшие его, нисколько не удивлялись, видя его прохаживающимся в этот час и в этом месте. Дело в том, что мессир ван Бурен был человеком необыкновенным. Если б он ограничился только тем, что был миллионером, то его не считали бы особенно важным лицом, так как в соединенных провинциях, несмотря на жестокую войну с Испанией, или, скорее, именно благодаря этой войне, миллионеры встречались чаще, нежели в какой-либо другой стране на свете, и состояния в тридцать, сорок, пятьдесят миллионов были там не редки. Но, кроме бочонков, наполненных золотом, Каролюс обладал еще одним важным достоинством. Достоинства этого тем сильнее добиваются и тем более завидуют, потому что оно дается не по приказу короля или министра, а по свободному выбору граждан.

Каролюс ван Бурен был эшевен доброго города Амстердама. Эшевены составляли совет, выбранный городом и управлявший им по своему усмотрению. Из среды этого совета избирался бургомистр. Значит, эшевен был человеком, могущим с минуты на минуту сделаться бургомистром Амстердама, облеченным властью, превышающей, по своему величию и блеску, власть парижских купцов и лондонского лорд-мэра.

Пополнять эти городские власти было привилегией самых древних голландских фамилий, тех из них, которые могли похвалиться тремя или четырьмя столетиями гражданства в Амстердаме, и тех, которые прославились или занимаемыми ими должностями, или патриотическими заслугами.

Каролюс ван Бурен не принадлежал к древней голландской фамилии, он даже не был голландцем, и никто не знал, откуда он родом. Каким же образом удалось ему добиться такой высокой чести?

Говорили, что лет двадцать назад, а именно в том году, в котором в Риме случились рассказанные нами происшествия, окончившиеся столь трагически, в Амстердам, в то время еще далеко не столь цветущий и которому со всех сторон угрожало победоносное испанское оружие, прибыл один молодой человек.

Вначале как правители города, так и сами граждане смотрели на него подозрительно, что и было весьма понятным в те времена, когда испанские шпионы проникали повсюду. Но после разговора с одним из лютеранских священников, пользовавшимся очень большим влиянием и популярностью, наш юноша был хорошо принят главами правления, и за их поручительством был помещен в лавку мессира Вильгельма ван Бурена, ведшего торговлю пряностями с Крайним Востоком и в то же время служащего в полку милиции, где он занимал высокую должность.

Разразилась война, более жестокая и кровавая, нежели когда-либо; республика соединенных провинций должна была сделать воззвание к храбрости своих сынов. Молодой Каролюс отправился на войну вместе со своими сотоварищами; он выказал чудеса храбрости в сражениях с полками Амброджио Спинолы и других испанских генералов; в одной из засад, где многие голландцы лишились жизни, спас своего начальника, мессира Вильгельма, рискуя быть убитым.

Этот подвиг, завершивший многие другие, не менее героические, доставил нашему Каролюсу великолепное двойное вознаграждение: во-первых, амстердамская община решила сделать молодого иностранца голландским гражданином, возвела его в должность знаменосца своего полка, так как только благодаря его храбрости знамя не попало в руки врагов; во-вторых, мессир Вильгельм ван Бурен, целый день куривший свою фарфоровую трубку, и раздумывавший, каким образом мог он достойно отблагодарить своего спасителя, вспомнил наконец, что у него есть дочь, добрая, кругленькая девушка, носившая поэтическое имя Федерики и бывшая одной из наиболее богатых невест в Голландии.