— Я уже слышал об этом! — прошептал Доменико, у которого выступил холодный пот.

Это было, в самом деле, последнее слово феодального суда: на эти острия, в колодезь бросали несчастных, заслуживших немилость своего господина феодала.

— Какой ужас! — прошептал граф де Пуа. — Теперь я понимаю, что человек, привыкший с самого раннего возраста видеть подобные жестокости, смотрит на страдания других равнодушно.

Между тем настал вечер, и свет из круглого окна наверху пропал. Наступила глубокая тьма, и наши несчастные шли ощупью, боясь ежеминутно провалиться куда-нибудь.

Сколько времени продолжалось то изнеможение, в котором находились наши герои? Может быть, две минуты, а может быть, час. Они не могли дать себе отчета в чем-либо, ибо все страшно упали духом. Тем не менее, нельзя было назвать их малодушными, так как они находились в кромешной тьме подземелья. Довольно долго продвигались они наугад. Вдруг Доменико встрепенулся.

— Слушайте, — сказал он шепотом, — слушайте, здесь где-то близко говорят!

Эти слова оживили других спутников. Виргиний де Пуа обладал наиболее чутким слухом, как все заключенные, привыкшие быть постоянно в тишине. Внимательно прислушавшись, он с уверенностью сказал:

— Говорят за два шага от нас, и я различаю два голоса.

— Должно быть, здесь близко находится тонкая стенка, раз она так хорошо пропускает звук, — сказал Доменико и, сделав два шага по направлению голосов, дотронулся до препятствия. Не долго думая, он вынул свой кинжал и воткнул в стену, ожидая встретить каменную перегородку. Но каково было его удивление, когда его кинжал вошел в стену.

— Стена деревянная! — шепнул он. — Примемся за работу!

Сказав это, он хотел ломать дверь. Но случайно кто-то из них дотронулся кинжалом до неизвестно где скрытого механизма пружины. Послышался легкий скрип, и целая деревянная стена без шума опустилась вниз. Им стоило большого труда удержаться, чтобы не вскрикнуть. Эта скрывшаяся стена выходила в скромно убранную комнату и была заслонена книжным шкафом. Между книгами были деревянные отделения, через которые можно было видеть, что происходило в комнате. Трое наших беглецов забыли про голод и усталость.

В этой скромной комнате находились книжные шкафы, в нее вела дверь, закрытая зеленой портьерой, свет проникал сквозь широкое окно. Простой соломенный ковер с цветными полосами покрывал пол и заглушал шаги всякого. Посередине стоял большой письменный стол с лежащими на нем книгами и бумагами. Около этого стола сидел в огромном кресле священник, по виду строгий и холодный.

— Это преподобный отец Лефевр, — произнес Доменико на ухо виконту де Пуа.

Виконт вздрогнул; он знал, какой непримиримый враг отца был этот иезуит, и какие интересы соединяли его с герцогом де Монморанси. Находясь так близко около такого врага, молодой человек чувствовал больше отвращение, чем страх.

Преподобный Лефевр был не один. Перед ним стоял восемнадцатилетний юноша, смущенный, с опущенными глазами, и отвечал на вопросы иезуита, которые, по-видимому, были для него весьма неприятны.

— Так, мой милейший паж, — сказал Лефевр, поднимая голову, — вас причислили к тем пажам, которые наиболее любимы дамой красоты наших дней, волшебницей Дианой?

Дрожь пробежала по жилам виконта, когда он услыхал имя другого своего врага. Что же касается юноши пажа, то при словах иезуита его щеки сделались совсем пунцовыми.

— Преподобный отец!.. — пролепетал он.

— Ну, полно, — воскликнул весело иезуит, — отбрось лишнюю скромность! Разве я доминиканец или капуцин, чтобы ужасаться подобными вещами? Я тоже человек и был молод, как и ты, мой милый Танкред.

Юноша удивленно посмотрел на иезуита.

— Да, да, — продолжал тот, — я тоже был молод и имел свои слабости. Оно, впрочем, немудрено: госпожа твоя молодая, красивая, влюбленная и вдова, что дает много надежд… Бывают встречи в каком-нибудь уголке, поцелуи… обещания…

— Сударь!.. — воскликнул Танкред гневно, забывая, что говорит со священником.

— Ну, ну… понимаю, бедный мальчик, что есть вещи, которые желательно сохранить тайной в сердце. А тайны любви очень сладки! Ха-ха! Видишь, я умею говорить красивые речи, как будто изучал итальянских поэтов любви, которых наш двор теперь так предпочитает.

— Но я исполняю всегда только свои обязанности, — сказал несчастный юноша, не зная, что говорить.

— Что ты исполняешь свои обязанности, это справедливо, но ты не должен упускать из виду обязанности христианина и католика и тех необходимых для дворянина и вежливого кавалера правил, которые составляют долг благородных. Ну, теперь, Танкред, что тебе доверила твоя прелестная госпожа?

— Преподобный, — сказал решительно юноша, — моя госпожа не имеет повода доверять мне что-либо… и если бы она это сделала…

— Ты бы находил, что не обязан исповедоваться в этом мне, не правда ли? — сказал с холодной улыбкой иезуит. — Я, твой духовный отец, имею право и считаю долгом требовать твою исповедь.

— Но исповедь не должна передавать тайны других лиц, — ответил опрометчиво юноша.

— Ах! Так есть же тайны! Тайны других, так как ты не хочешь в них исповедоваться! Тут дело идет о принце Генрихе, дофине Франции, не так ли?