— Прут сломя голову. Того и гляди заденут. Вы уж в следующий раз так-то не кидайте. Не положено.

— Извините, очень опаздывал. Сына провожал. Вы меня выручили.

Усевшись за руль, Забелин достал бумажник.

— А вот не поможете? — заторопился Власенко. — У меня жена бухгалтерские курсы окончила. Вот если бы в банке…

— Ничем не могу.

И, всунув обескураженному лейтенанту пятидесятидолларовую купюру, стремительно рванул машину с места.

«Да способен ли я вообще чувствовать по-прежнему?» — Забелин выскочил на виадук, открытый недавно на стыке Ленинградского шоссе и окружной дороги.

Он мучительно вызывал в себе память о своей супружеской жизни. Пятнадцать совместных лет. Вместивших бесконечные ссоры, злые сцены, но и примирения, и переполнявшую обоих нежность, и общих близких друзей.

Ни-че-го! Подобно тому как роскошный виадук погреб под собой прежний, покореженный асфальт, так годы, прожитые в довольстве, отгородили его эмоциональную память от прошедших, полных надежд и восторгов, перестроечных лет.

Старомосковские переулочки, забитые припаркованными автомашинами, пробирающемуся через них истомившемуся автомобилисту живо напомнят истонченные склеротические артерии, закупоренные блямбами. Лишь к середине дня Забелин добрался-таки до отступившего в глубину одного из них, отгороженного витой старинной решеткой двухэтажного особнячка.

Возле подъезда, рядом с несколькими привычными легковушками громоздился джип «Чероки», прикрывающий собой иссиня-черный шестисотый «Мерседес».

— Вроде не договаривались. — Забелин подошел к вышедшему из «Мерседеса» худощавому низкорослому человеку с внимательными глазами — Аслану Магомедовичу Курдыгову, улыбкой показывая, что незапланированной встрече этой рад.

— Алексей Павлович, дорогой, — Курдыгов в свою очередь заискрился нешумным удовольствием, — русские говорят, что для бешеной собаки сто верст не крюк. Я не русский. Чечен я, знаешь. Но чтоб тебя увидеть, всегда по первому зову.

— А разве был зов? А, так это наши о себе напомнили, — разгадал Забелин нехитрый ребус — два дня назад у Курдыгова подошел срок возврата очередного кредита.

— Ваши! Псы они у тебя цепные.

Сопровождаемый ворчащим беспрестанно Курдыговым, Забелин зашел в подъезд. Через приемную, в которой при их появлении, не поднимаясь от компьютера, хмуро кивнула золотоволосая красавица с большими нарисованными глазами, прошел во внутренний кабинет.

Кабинет был темен и затхл.

— Выгнал бы ты свою секретутку, — от души посоветовал Курдыгов, помогая открыть шторы, в то время как сам хозяин манипулировал пультом кондиционера. — Кто так за шефом ухаживает?

— Надо бы, — беззаботно согласился Забелин. Он пригласил гостя жестом за столик для переговоров, включил электрический чайник: — Чай? Кофе?

— Кофе. Нет, надо ее выгнать. Что это? Большой человек сам ухаживает. Стыдно ей.

— Так что с кредитом будем делать, Аслан Магомедович?

— Чего делать? Не могу я сейчас отдать. Все в производстве. Был ведь у меня: цех заканчиваем. Через полтора месяца первые партии пойдут, тогда и рассчитываться начнем. Вот они, красавицы мои. — Он вытащил из кармана две упаковки, придвинул их собеседнику. Упаковки были, что называется, смотрибельными, с фирменным знаком самого Курдыгова. Таким же, что носится по всей стране, изображенный на многочисленных принадлежащих Курдыгову фурах. И Забелин знал, что на постах ГАИ тяжеловозы с гордой надписью под борту «Курдыгов товар» значатся среди неприкосновенных.

— Безотказный расчет. Я весь рынок промаркетил, как ты учил, — по-восточному подольстился гость. — Мои сигареты свою нишу сразу возьмут — качество не хуже импортного и при смешной цене. Скажи, не смешная разве? Так что за полгода рассчитаемся полностью, это без вопросов.

— Да вопросы не к тебе, Аслан. Неизвестных вводных полно: где гарантия, что завтра не введут монополию на твои изделия, не поднимут акцизы, да черта не накрутят. И все твои раскрасивые расчеты можно будет…

— Нет, нет гарантий, — грустно согласился Курдыгов. — Руслана не стало — гарантий не стало, стабильности не стало. Но и жить надо! Знаешь ведь, не бандит Курдыгов. Я предприниматель, я честное дело делаю. В авизо не участвовал. А как думаешь, мог? То-то. Мое имя — по всей стране имя. Да, трудное время, но ведь не увожу, как другие некоторые, деньги за границу и сам не съезжаю. Вот оно, все здесь — перед вами. Почему ж твои со мной как с вором?

— Ну уж как с вором. — Забелин поднялся налить кофе и успокоительно пожал хрупкие, но авторитетные плечи представителя одной из мощнейших чеченских диаспор, сподвижника и советника всесильного прежде Хасбулатова. — Не тебе объяснять, Аслан Магомедович, есть банковская технология. Нравится это кому-то или нет, но она как щит — предохраняет банк от чрезмерных рисков, а значит, от разорения.

— Знаю я эту вашу технологию, — осторожно загорячился обидчивый чечен. — На каждый рупь по залогу. Люди все решают. Вот есть ты. Ты мне веришь, потому что видишь — дело Курдыгов делает. И ты знаешь, я тебя никогда не подведу. Скажешь: все отдай — все отдам. Другому не отдам, тебе — не смогу отказать. Потому что Курдыгов помнит, кто ему друг, а кто — между прочим. А все эти условности — они для условных людей. Что залог? Ну придут ко мне залог отбирать — сто моих вездеходов, что по всей Европе крутят? Думаешь, кто возьмет? Пусть попробуют. А тебе, что есть залог, что нет, — скажи: «Надо», — и без слов отдам.

— В этом-то и проблема, — не поддался на грубую лесть Забелин. — Все ведь понимают, что залог твой на деле — бумажка. А значит, и кредит твой, случись что, — бжикнется. И ты на моих не обижайся, Аслан Магомедович. Они перед банком ответственны. Потому и с тобой строги. Это не к тебе недоверие. По большому счету правительству доверять мы не имеем права.

Он нагнулся над селектором:

— Дерясина ко мне.

— Проценты хоть выплатил?

— Набрал. С трудом, но набрал. По людям прошел. У меня ж перед тобой слово было. Тоже сказать — ставки у вас… как на врага.