Наконец случилось нетерпеливо ожидаемое — из Испании прилетел Второв. Накануне Чугунов подтвердил Забелину, что он вместе с заместителем директора института Флоровским значится среди приглашенных.

За полчаса до назначенного времени Забелин с Максимом поднялись на президентский этаж, бурливший от собравшихся, полных взвинченного ожидания людей, и укрылись в межэтажном эркере — том самом, где Забелин заполнял некогда заявку на злосчастный аукцион. Вспомнив об аукционе, Забелин с саднящим чувством припомнил и о Жуковиче, шумная, пошловатая, вызывавшая раздражение нахрапистость которого оказалась обычной мимикрией — за всем этим скрывался надломленный, ранимый человек. А теперь им же, Забелиным, сломленный окончательно — на звонки он не отвечал, а из установки, проведенной по просьбе Подлесного участковым милиционером, обнаружилось, что жену он выгнал, а сам вот уже второй месяц беспробудно пьет — почему-то исключительно под классическую музыку.

— Пересидим здесь, — предложил Забелин. — Не хочется быть среди погорельцев.

Максим безразлично кивнул. Он и сам теперь смахивал на погорельца, так угнетенно переживал происходящее в стране.

Но и в облюбованном приятелями укрытии им не сужден был покой — с третьего этажа стремительно спускалась Леночка Звонарева. На чем-то сосредоточенная, она смотрела строго перед собой, совершенно не отвлекаясь по сторонам, и всякий другой, желающий укрыться от посторонних встреч, на месте Забелина вздохнул бы с облегчением — «пронесло». Но не Забелин — он, как никто, знал, что за монументальными стеклами-хамелеонами скрывается врожденное косоглазие. И, увы, не ошибся. Даже не повернув в сторону головы, Звонарева сделала пируэт и стремительно вошла в эркер.

— Алеша! Ну, как же так? Ну, ты-то? — не тратя времени на приветствия и совершенно игнорируя присутствие постороннего, страстно запричитала она. — Ну не помнишь прошлого, кто здесь вообще что доброе помнит? Но разве друзьями не остались?

— О чем ты?

— Ну что хитрить? Что теперь-то хитрить? Ведь знал же! Ну хоть бы намеком. Господи! — Она уселась на диван, закрыла ладошками лицо. И плечи ее привычно задергались. — Столько лет труда и… никому, никому нет дела.

— Много «зависло»? — участливо сообразил Забелин.

— Много. Очень. Миллион почти. Да все, считай. Но ты-то какой умненький оказался — свои-то вывел.

— Лена! Я — на скупку акций. Поверь, сам не думал.

— Акций! — Она фыркнула. — Придумывают кто во что горазд. Правду про нас говорили: «Террариум единомышленников». Серпентарий и есть. Глотку драть за банк все сильны были, а как до денежек — так каждый за свой карман уцепился.

— Хоть что-то осталось?

— Да что там осталось? Ничего, считай. Нищая. Ну, может, тысяч сто пятьдесят. Да и того нет. А у меня сын в Канаде. Дом в Коста-Браво — до сих пор не рассчиталась. — От свежих воспоминаний плечи Леночки вздрогнули, и она поспешно, отработанным движением просунула под очки носовой платок. Поднялась, пошатнувшись.

— Потерпи. Второв приехал — теперь выправимся.

— Ну что ты говоришь, право? Или смеешься? Кто выправится? Погляди лучше, что делается. Тут как при пожаре — кто спас, тот и спасся. Упаду к Папе в ноги. Все-таки для банка много сделала. Как думаешь, может, хоть половину вернет. А?

Посмотрела на виновато молчащего Забелина:

— Попробую все-таки.

И, едва кивнув, отправилась дальше, к залу ожидания.

— Это называется — «богатые тоже плачут!» — не удержался Максим. — Погоди-ка! Погоди. Так это что? Стало быть, деньги, которыми мы опционы закрыли?.. Я-то думал — и впрямь банковские.

Глаза его недобро сузились.

— Так я тебе скажу, кто ты после этого есть на этом свете! Юродивый ты, вот кто. И это еще мягко.

Максим набрал воздуху, и Леночкины причитания показались бы тихим погребальным плачем по сравнению с предстоящим. Но внизу забегали, что-то хлопнуло, кто-то вскрикнул.

Только один человек своим появлением вызывал такие одновременно громкие и трепещущие звуки.

Они подошли к перилам и глянули в проем.

У Забелина запершило в горле.

Второв как раз начал подъем по лестнице следом за прокладывающим путь автоматчиком. Покачивающаяся при ходьбе голова его на истонченной шее была старательно вытянута вперед и будто увлекала за собой рыхлое, нетвердое в ногах тело. Бородавка на истончившемся лице, казалось, выросла и теперь напоминала огромного, впившегося в губу слепня. Опасаясь упасть, он неотрывно смотрел себе под ноги. Сзади, закинув за спину автомат и раздвинув в готовности локти, след в след поднимался второй охранник.

На последней ступеньке перед президентским этажом Второв приподнял голову и исподлобья зыркнул на стоящих людей.

При этом взгляде у Забелина чуть отлегло. Смотрел Второв по-прежнему — зло и требовательно. Маленькие усики на припухлой верхней губе мелко подрагивали. Разве что не чувствовалось в этом взгляде прежнего жара — когда ты словно находишься близ мартеновской печи — чуть не по нему, откинет заслонку и полыхнет так, что мало не покажется.

— А, Алексей Павлович! — Второв перевел дыхание.

— С выздоровлением, Владимир Викторович. Познакомьтесь — замдиректора «Информтеха» Флоровский.

— Помню. — Второв постоял, выравнивая дыхание. — Ну что? Профукали без меня банк?

— Ну, вы в своем стиле — сразу с претензий.

— Претензий к нему не предъяви! — Второв с видимым удовольствием прислушивался к суете, поднявшейся за застекленными дверьми зала ожидания. — Цацы какие! Пахать надо было, а не интриги плести.

— Это ты мне?! — наполнился прежним, подзабытым раздражением Забелин.