Орел не видит, как на ближайшем холме появляется всадник. На нем черная фуфайка, расшитая желтым узором, меховая шапка из красной лисы и высокие сапоги без каблуков. Он долго смотрит в сторону юрты и, тронув повод, направляется к ней. Заслышав топот, с лаем свирепо бросается навстречу конному кобель. Свистнула нагайка, и ужаленный пес с воем откатывается в сторону. Тинга с интересом поглядывает на незнакомца. Он гость! Всадник останавливается у коновязи, привязывает лошадь и, переваливаясь, направляется к хозяйке.

– Мир вам, - приветствует он ее.

– И тебе, - скромно отвечает женщина.
– Хочешь пить?

– Да!
– просто отвечает путник, глядя на нее голубыми глазами.

"Как небо", - изумляется Тинга.

– Хороший малыш. Сколько лет?

– Полтора годика, - улыбается она.

Приезжий пристально смотрит на ребенка. Мать подхватывает сына и быстро уносит в юрту. "Ну и взгляд!
– пугается она.
– Льдина. Так холодом и разит. Еще сглазит". Тинга выносит полный ковш воды, и мужчина долго с наслаждением пьет.

– Вы китаец?
– смущаясь, спрашивает она.

– Чего?
– удивляется тот, перестав пить.

– Да глаза у вас не такие, как у нас, и волосы белые. Такие, наверно, у китайцев.

– Наверно!
– смеется приезжий.
– Только китайцы имеют белые волосы и голубые глаза.

Он отдает ковш и оглядывается.

– Широко живете, хозяюшка, - говорит он.

– Шире некуда!
– смеется Тинга и замолкает. По обычаю степи спрашивать может только мужчина, а женщина только отвечать.

– Благодарю тебя, - кланяется приезжий.
– Многих лет тебе и твоему сыну!

– Многих и тебе, - отвечает хозяйка.

– Такой богатырь. Наверное, никогда и не болел, - кивает гость в сторону юрты.

– Куда там!
– отмахивается Тинга.
– В полгода так болел, думали, не выживет. Коровьей мочой только и спасли. Поили да обмывали.

– Горел в жару, говоришь?
– перебивает ее мужчина, сверкнув глазами. Тинга в испуге замирает. "Откуда он знает?" - недоумевает она.

– Не бойся, женщина, я не колдун, - усмехается он.
– Степь все знает. Ну, прощай.

Он подходит к своей лошадке, легко взлетает на нее и, ударив пятками в бок, исчезает в желтом облаке пыли, перемешанном с густым маревом. "Странный гость, - думает Тинга.
– Не подождал хозяина, не сказал откуда и куда едет". В юрте закричал ребенок, и она заторопилась к нему.

Орел, воспаривший на свою рабочую высоту, внимательно оглядел степь. Далеко внизу от юрты табунщика тонкой ниткой вилась желтая пыль. Неизвестный всадник спешил на север. "Ба!
– удивился орел.
– Старею. Ищу мышей, а лошадь под носом не заметил". Но лошадь со всадником неожиданно вспыхнула голубым огнем и, не начав даже гореть, - исчезла. Сильная птица, почуяв добычу, крепко сложив крылья, тяжелой стрелой понеслась к земле.

Тинга вынесла сына и посадила на кошму перед входом. "Столько дел, думает она, - а я, как тот кудлатый дурень у стенки. Еле поворачиваюсь..." И споро захлопотала по хозяйству. Выбила войлочные ковры, подмела пол, вытерла пыль на стенах. Потом пошла к цистерне, открыла кран, набрала полную ванну воды и поставила на солнцепек. Впереди большая стирка. Нарубив дров, затопила печь, сделанную из железной бочки, и что-то долго-долго варила. Закопченная труба недовольно дымила. Устав, Тинга взяла ведро и, плеснув в него немного воды, пошла к корове. Тщательно омыла ей вымя, вытерла его чистой тряпкой и начала доить. К сиське потянулся теленок. Она встала и привязала его к колу. Подоив, отпустила корову и, сняв платье, начала молоком мыть маленькие крепкие груди. Молоко бежит по животу, ногам, белеет белой пеной на черном лобке. Тинга моется с удовольствием, ощущая свое крепкое тело и нежное прикосновение парного молока. Умывшись, вытирается и, сунув телку остатки молока, голая задорно направляется в юрту. Вышла уже в другом халате и начала кормить ребенка. Вечереет. Синие тени легли за предметами и стали внимательно следить за солнцем, с любопытством вытягивая длинные носы. Малыш поел и зевает. Мать укладывает его в глубине юрты, напевая немудреную нежную песню. Солнце, осмелев, вплотную приблизилось к горизонту, но еще боится коснуться его острой кромки.

Приземлившийся орел обнаружил на месте вспышки лишь небольшое пятно оплавленного песка. Такие пятна он уже знал. Молния! Но чтобы молния уничтожила целого коня с человеком - такого чуда он еще не видывал. " Сильно ударила", - вздыхает орел и, взлетев, берет курс к лысому холму. Пора подумать о ночлеге.

Далеко в глубине холмов возник странный катящийся гул, похожий на обвал. Это возвращался табун. Из-за холма вытекло рыжее облако и, поднимая клубы пыли, стремительно понеслось к ждущей его изгороди и только что накачанной поилке со сладкой прохладной водой. Впереди летела белая комета, разметав на ветру вихрь черной гривы и гибкий шлейф вороного хвоста. Вожак грудью ломал пространство, прессовал его и скользил в гибких потоках горящего заката. За вожаком хрипя катился бурый вал ослепших и оглохших оскаленных морд, бушующих грив и всё крушащих стальных копыт. Табун с ходу влетел в загон, закружился, завился, распадаясь из монолитной массы на верткие потоки и ручейки.

Лошади сшиблись, встали на дыбы, бросились с ржанием друг на друга, но белая комета, грудью сбивая непокорных, кусая злых, мигом установила порядок, и кипящий водоворот спал, угомонился; лошади мирно принялись пить воду, вздыхая и фыркая. Погонщик жердью перекрыл вход в загон, расседлал уставшую скотинку и отпустил в степь. "Пыли-то, пыли!
– думал спускающийся к своей каменной бабе орел.
– Всё скопом да галопом, по-другому не могут. Одно слово - стадо!" И он мягко сел на твердое темя ночной подруги, стукнув когтем по ее твердому лбу. "Звенит, - подытожил он.
– Остыла. Пора спать".